– Нет, нет! Ничего не было, правда! Он только проводил меня до дома, потому что ему тоже в эту сторону, и все. Клянусь!
– В эту сторону? Неужели? – опасно тихо произносит Андрей, – а почему же он тогда развернулся и пошел в обратную?
– Он… наверное, он испугался тебя. Я все объясню…
– Испугался? – внезапно улыбается супруг, а потом швыряет меня в комнату что было сил, словно тряпичную куклу.
Я распластываюсь на спине возле кровати, ударяюсь затылком о пол и неловко подворачиваю руку, которую от запястья до локтя пронзает острая боль. Однако, медлить нельзя. Сгруппировавшись, я откатываюсь в угол комнаты и как могу быстро встаю на ноги.
Но Андрей не преследует меня. Он ненадолго выходит в коридор и возвращается… У меня перехватывает дыхание от ужаса. В руках муж держит мою деревянную шкатулку. Миниатюрный замочек грубо сорван, Андрей бросает мне под ноги какой-то маленький серебряный предмет, и я догадываюсь, что это ключ от шкатулки.
– Ты смеешь врать мне в лицо, гадкая ты мразь? – шипит Андрей, брызжа слюной, – обещаешь все объяснить? Объясни мне это, дорогая жена!
Андрей бросает передо мной на пол шкатулку, которая открывается в воздухе, и из неё веером высыпаются письма. Конечно, я знала, что их нельзя хранить дома, но просто не могла с ними расстаться. Они были единственным просветом в непроглядной тьме моего существования.
Словно во сне, я протягиваю руку, собираю признания Артема, и в это мгновение что-то происходит.
Это похоже на глухой щелчок в голове, я даже слышу его – звук, с которым ломается долго гнущаяся ветка. Глубоко в груди будто вспыхивает пламя, оно стремительно растет и разгорается, жжет нещадно изнутри, но странным образом не уничтожает, а, наоборот, воскрешает меня. Придает сил.
Я поднимаюсь на ноги. Письма дрожат в моих руках.
– Ты хочешь, чтобы я объяснила, что это? – тихим, полным ярости голосом спрашиваю я, – это – письма. В них все те слова, которые ты должен был говорить мне каждый день. В них мои ответы, которые я должна была давать тебе на эти слова. В них чувства, каких ты не узнаешь до конца своих дней, потому что ты не способен понять даже малую их часть. Меж этих строк живет та часть меня, до которой тебе не добраться. Ты можешь избить меня до смерти, но ты не тронешь мою душу. Больше нет.
Изумление, с которым смотрит на меня мой супруг, медленно переходит в насмешку. Он поднимает руки и несколько раз отрывисто хлопает в ладоши, изображая издевательские аплодисменты.
– Вот ты как заговорила, Мари, – криво улыбается он, – что ж, так даже лучше, а то я уже начал скучать.
Повисает пауза, в которой я чувствую острую опасность, но впервые не замираю в ужасе, а начинаю быстро соображать. Я делаю медленный шаг в сторону, так, чтобы между нами оказался стеклянный столик. Заодно нужно было отойти подальше от тумбочки с острыми углами. За моей спиной остается зеркальный трельяж.
Андрей наблюдает мои перемещения, прищурившись. На его лице ясно написано предвкушение охотника, загнавшего дичь, но желающего продлить удовольствие.
– Значит, ты даже не отрицаешь, что спала с малолеткой.
– У нас ничего не было.
– А что так? – наигранно удивляется Андрей, – у него еще «хотелка» не выросла?
Я молчу, пристально его разглядываю, стараясь по самым незначительным мелочам предугадать его нападение. Мой муж любит бросаться на меня неожиданно. Смотрю в ненавистное красивое лицо, красное от злобы, в эти маленькие сощурившиеся глаза цвета ясных небес. Темные волосы, будто прилизаны, аккуратно зачесаны набок, благородный нос с узкими змеиными ноздрями и мужественный подбородок. В моих видениях из прошлого Андрей был стройным молодым человеком, с блестящими глазами, который невероятно красиво ухаживал, читал Блока весенними вечерами, трепетно держа меня за руку. Этот образ развеялся, когда в первую неделю после свадьбы он залепил мне хлесткую пощечину за пролитый кофе.
– А знаешь, я же давно приметил в тебе перемены. – говорит он презрительно, – ты без конца пропадала в этой проклятой школе, сняла, наконец, свой отвратительный фартук, стала носить распущенные волосы. Перестала слушаться меня… Моя ошибка была в том, что я отпустил тебя работать. Но это уже не так важно. Я займусь твоим воспитанием… Как ты смела изменить мне?
Я слегка вздрагиваю. В его голосе, помимо знакомого пренебрежения,
слышится нечто новое, какое-то искреннее удивление, пробивающееся сквозь привычную злобу.
До этих пор я его ничем не удивляла, действительно.
– Я уже говорила, что не изменяла тебе, – отвечаю спокойно, – Артем – мой ученик, между нами ничего не может быть.
Он обводит меня свирепым взглядом и останавливается на письмах в моих руках. Я вижу мимолетную тень на его лице, как бывает, когда человек принял какое-то решение.
– Знаешь, чего я хочу? – произносит он с мрачным удовольствием, – всего-то небольшую малость, тогда я не трону тебя. Может быть…
Повисает пауза, в которой я слышу его шумное дыхание. Он неприятно улыбается, и меня передергивает от отвращения. В голове мелькает тошнотворное воспоминание его рук на моем теле.
