– Да к черту! – вскрикивает Артем яростно, – я не пущу тебя домой. Чего ты ждешь, чтобы он тебя убил?
Я молча прижимаюсь к нему, обхватывая его руками за талию, и он долго гладит меня по вздрагивающей спине.
Больше Артем ничего не говорит.
Еще через час я говорю сиплым, прерывающимся голосом:
– Мне нечем дышать. Давай выйдем на воздух, пожалуйста.
Он помогает мне одеться и выводит из школы.
Вахтер смотрит нам вслед с легким удивлением, но ничего не спрашивает.
***
Центр города встречает нас разодетой к новому году улицей. Пестрые огни гирлянд мерцают вдоль фонарных столбов, вереницы украшенных деревьев, мигающие витрины, разноцветные буквы вывесок – все кричит о празднике. Вокруг второпях, съежившись семенит народ. Мороз лижет их лица, поддувает под шубы и пуховики, и они ускоряют шаг, скрипят снегом, кутаются в шарфы и меховые воротники.
Зима румянит щеки Артема, отчего он кажется совсем юным. Темные глаза блестят, и я не могу отвести от них взгляд. Те пятнадцать-двадцать минут, за которые маршрутка проехала три остановки от школы до центра, я смотрела и смотрела на него. Он держал мою озябшую руку в меховой варежке и изредка её сжимал. От этого жеста мне хотелось плакать, и я лишь усилием воли сдерживалась.
Под левым глазом, где слезы давно смыли косметику, разливалось лиловое пятно, оставленное мне на память любимым мужем. Я начесала волосы пальцами на щеки, чтобы хоть как-то скрыть синяк, но женщина, которая стояла возле меня в транспорте, то и дело бросала взгляд на мое лицо.
Истерика выжала меня досуха. Во мне больше нет ни слез, ни сил, по конечностям разливается вязкая слабость, и я даже не замечаю, куда мы едем.
Артем осторожно помогает мне спуститься со скользкой ступеньки маршрутки, и больше не отпускает мою руку в варежке. А мной владеет странное ощущение скованности. Я не нахожу в себе сил оглядываться по сторонам, когда мы переходим дорогу, я не могу заставить себя соображать. Наверное, Артем это чувствует. Он мягко направляет меня, тянет за руку, и как мы оказываемся на центральной улице города среди пестрых магазинов и рекламных стендов, я не замечаю.
Оглянувшись вокруг, я на мгновение застываю посреди улицы, а потом перевожу взгляд на него. Через несколько секунд говорю:
– Ты шарф забыл в школе.
Артем поднимает воротник и застегивает молнию до конца.
– С утра у тебя был зеленый шарф, а сейчас его нет, – зачем-то добавляю я, и он улыбается.
– Зима меня любит, я никогда не мерзну.
Мы медленно бредем сквозь торопливую толпу. Мои каштановые волосы, выбившиеся из-под шапки, треплет ветер, лицо немеет от холода, но я странным образом оживаю. Окружающие звуки доходят до меня уже не приглушенными, словно сквозь слой ваты, и взгляд перестает цепляться за все подряд. Возвращается способность нормально мыслить, чувствовать. Я вдыхаю зимний воздух, пропитанный смесью запахов многочисленных кондитерских, табачных лавок, дорог, закусочных. Артем идет рядом неторопливым шагом, зарываясь носками туфель в снег, и я наблюдаю, как прилипчивые снежинки нехотя слетают с кожаной поверхности.
– Что ты любишь больше всего? – внезапно спрашивает он.
Я вскидываю голову. Артем смотрит на меня, повернув голову и слегка улыбаясь. Меня внезапно пронзает чувство глубокой привязанности, острое и сиюминутное, словно всполох молнии.
Он так красив…
– Снег, – говорю я негромко.
На его лице отражается задумчивость, взгляд скользит по стройному ряду разномастных магазинчиков, а потом он слегка вздрагивает и подводит меня к заснеженной скамейке.
– Подожди меня. Никуда не уходи, ладно?
Слегка улыбаюсь. Кажется, он боится, что я сбегу. Артем быстрым шагом заходит в детский магазин. Некоторое время я просто стою, чувствуя, как замерзают ноги, а потом меня привлекает мелодичный звук колокольчика, пробивающийся сквозь уличный шум.
Из магазина на противоположной стороне улицы выходит молодая мама в красивом болотно-зеленом пальто с песцовым воротником. За руку она держит мальчика, на вид ему не больше трех лет. Ребенок прижимает к груди потрепанного медвежонка. Мех у него местами вылез, обнажая тканевую основу, а глазки-пуговки болтались на растянувшихся нитках.
– Я тебе сто раз повторила… да все они там просто козлы! – на всю улицу возмущалась мать кому-то в трубку телефона, – ты все правильно сделала, дорогая, ты молодец. Так им и надо! Пусть поплачут теперь, да!
Мальчик словно съеживается и быстро осматривается по сторонам, прижимает своего медвежонка еще сильнее. Мать шумно прощается с кем-то по ту сторону телефона, бросает маленький аппарат в сумочку и обращает внимание на сына.
– Господи, опять! Кажется, я говорила не единожды: если ты не выбросишь этого проклятого медведя, я сделаю это сама. – Она дергает мальчика так резко, что ребенок поскальзывается и виснет на одной руке. Она нетерпеливо рывком ставит его на ноги. – Теперь ты повсюду решил таскать его с собой! Фу. Вон урна, сейчас же выброси!
Паника и мольба в глазах ребенка поражает меня в самое сердце. Я неосознанно делаю шаг вперед и останавливаюсь.
– Сейчас же! Ты меня слышишь?!
