Было странно продолжать общение с Дженной после всего, что между нами произошло. Девушка написала первой, развязав разговор фразой «Это ничего не будет значить», с которой мне пришлось согласиться, хотя бы потому, что для меня это действительно ничего не значило. Иногда она даже звонила, как в прежние времена, с большим энтузиазмом посвящая меня в истории, к которым я не имел ни малейшего отношения. Помимо этого каждый день мы вместе обедали в столовой. Наверное, Дженна не побрезговала бы проводить со мной и остальное время, если бы не устроилась на работу в местный маркет, где я избегал после этого появляться. Казалось, она по-прежнему воспринимала меня, как того самого парня, который однажды мог ещё влюбиться в неё, прикрывая попытки вернуть меня едва ли что-то значащим понятием «дружбы», освобождающего меня от ответственности, которой я и до этого пренебрегал. И это заставляло меня чувствовать себя неловко, ведь будто бы ничего между нами не изменилось за исключением того, что я был избавлен привилегии заниматься с девушкой сексом.
Скрашивало в холодные зимние дни беспрерывное общение с Джо. Нас не сокрушила мелкая перепалка, в ходе которой я узнал о гомосексуальной ориентации Рика, что по-прежнему казалось невероятным и совершенно невозможным. Я был скорее готов поверить, что Рик мог возглавить отряд ненависти, который всерьез занялся бы истреблением любого, не похожего на них человека. Но это, кажется, выходило за всякие рамки.
Я удивлялся, знал ли кто-нибудь из друзей Рика об этом. Мы проводили много времени втроем после этого, но я не решался спросить об этом, а потому занимался исключительно тем, что был жутко раздражающим, поскольку присутствие парня по-прежнему мешало мне проводить время наедине с Джо, которой приходилось уделять внимание нам обоим, с чем я едва мирился.
Кроме Джо мою голову занимали мысли о группе, за делами которой я стал тщательно следить с тех пор, как невольно стал их менеджером. Мне не нравилось присутствовать на репетициях, ведь это занятие выдавалось мне слишком скучным, поскольку я не принимал в нем участия. Я договаривался об их выступлениях на благотворительной ярмарке, выставке местного художника, презентации книги в большом книжном, открытии торгового центра в Кэнноке. Понимал, что этого было мало, но это пока что был их предел, в котором, тем не менее, они были лучшими. Моей работой было принимать звонки, либо же звонить самому (что неизменно приводило в панический ужас, с которым приходилось справляться), записывать в блокнот (что я специально купил для тщательной планировки) даты и сет-лист, сообщать обо всем остальным. Как по мне, это был успех. Спорить со мной осмеливался только Клод, но после первого же возражения Тильды, парень тут же умолкал всякий раз.
Втайне от остальных я рассматривал перспективу двигаться дальше, поэтому с обратной стороны блокнота писал список компаний, занимающихся продвижением и финансированием групп, вроде нашей, о чем мечтали все, а больше остальных Артур, который будто нарочно мечтал вслух, словно я по одному щелчку пальцев мог изменить его жизнь. Тем не менее, я загорелся этой идеей, хоть она казалась совершенно безумной и неисполнимой, но попытаться стоило. Я продолжал платить другу Эллы из собственных карманных денег, чтобы ребята смогли записать ещё две песни. Если бы Джо знала об этих подвигах, то непременно гордилась бы мной, хотя многих поводов ей для этого и не нужно было.
Было непривычно осознавать, что я занимался делом, что было мне по душе, после долгих лет скитания в бездне неопределенности, что взяв меня в плен однажды, будто и не собиралась отпускать. Это было странно, но, тем не менее, приятно. Не хотелось задумываться об этом, но спустя некоторое время я понял, что это были лучшие моменты моей жизни. Всё будто стало приходить в норму, мой внутренний баланс восстанавливался. Хмурое небо прояснялось, на землю падали первые лучи холодного солнца, что пробивалось сквозь туман, нагонявшего пыль в глаза. Мне не было, к чему придраться. Я наконец-то чувствовал себя живым.
