У матери не было высшего образования. Она с трудом закончила школу, когда вынуждена была перейти на домашнее обучение. Мама никогда не вспоминала своих школьных лет, и иногда я чувствовал, будто в этом была наша с Эллой вина. Мы забрали её молодость, бессовестно, но вместе с тем и неосознанно украли лучшие годы её жизни. Тем не менее, женщина никогда не сетовала на это, сохраняя живость духа и веселость натуры, что передались и моей сестре, оставив меня с молчаливой угрюмостью, в которую мама невольно погружалась, оставаясь наедине. Она любила нас и большее, что я мог ей дать, так это кротость и смирение — единственное, о чем мама просила меня, оставляя наедине с отцом. Она оставалась единственной причиной, почему я всё ещё не врезал ему, вопреки тому, что он был моим родителем и, исключительно по его словам, «желал всего самого лучшего».
Иногда я поражался тому, как она могла его терпеть. Казалось, будто для неё он был слишком скучным и пресным, чрезмерно болтливым и заносчивым. Тем не менее, однажды Элла заставила меня увидеть в их отношениях нечто большее, что заставило поверить в то, что женщина не просто терпела отца, а искренне любила, как и он её. Он показывал ей все свои сценарии не потому, чтобы лишний раз достать её, услышав неоправданную похвалу, а потому, что её мнение для него премного значило. Я видел сам, как они сидели на кухне оба — мама с ручкой в руках держала смятые бумаги, высказывая свои мысли, подтверждаемые убеждениями, а отец внимал каждое её слово, кивая послушно головой в ответ. Она приходила на каждое школьное представление не от того, что ей не было чем заняться, а потому что даже малейший его успех был успехом и для неё. Они работали, как слаженный механизм. Шли на уступки, говорили и сговаривались, обнимались и целовались, порой ссорились и обязательно мирились. Мама уважала отца, гораздо больше меня, а потому жалела нас обоих, каждый раз когда мы были близкими к словесной схватке, что чаще всего заканчивалась не в мою пользу.
С Эллой подобных проблем никогда не было. Она хоть и оставалась своевольной, но была в разы умнее меня, а потому всегда соглашалась с отцом, раз за разом нарушая каждое данное ему обещание. С ней у матери были гораздо более долгие и глубокие разговоры, нежели со мной. В конце концов, Элла была девочкой, а потому говорить у них было о чем.
До переезда в Хантигтон мама нигде не работала, занимаясь исключительно нами. Когда она осознала, что и я как-нибудь влился в социальную жизнь, исключительно благодаря Нэнси, женщина немало потрудилась, чтобы стать председателем городского комитета. Она не была большой фигурой в городе, но люди её любили. Мама умела организовывать различные празднества, учитывая пожелания каждого. Если у кого-то и появлялась новая идея насчет проведения ярмарки или благотворительного бега или даже фестиваля танцев, все дороги вели их к нашему дому, где Делайт Филлипс запишет в большой голубой блокнот с изображением котенка на обложке самое безумное пожелание.
И всё же график её был непостоянным, а потому угадать, когда мама будет дома, было невероятно сложно. Поэтому её отсутствие или присутствие никогда не удивляло и не вызывало вопросов.
— Как дела с группой? — спросила женщина, будто бы между прочем, стоило мне оказаться на кухне, где она колдовала над обедом. Грибной суп — любимое угощение Эллы, которого она сама готовит превратно, как и всё остальное. Я пришел всего лишь перекусить, сделав себе сэндвич. Вопрос был не из тех, на который я хотел бы отвечать, но я был рад, что об этом спрашивала мама, а потому ей я мог ответить хотя бы честно.
— Хуже не бывало, — разрезал ломтик хлеба на два треугольника и достал сыр. — Ни чёрта не получается, — криво разрезал сыр, едва не порезав палец. Мама аккуратно толкнула меня, перебрав приготовление дурацкого сэндвича на себя. Даже это у меня с трудом получалось.
— Как думаешь, в чем проблема? — спросила она, краем глаза поглядывая на меня.
— В том, что это очередная затея отца, на которую мне плевать.
— Как по мне вы неплохо звучите. Не хватает только немного… Заинтересованности в деле. Прежде всего, твоей, — она дала мне готовые сэндвичи.
— Не могу быть заинтересованным в том, чего не умею. Пожалуйста, только не говори, что ты на его стороне, — мои глаза должны были выражать немую мольбу, но, скорее всего, я напоминал брошенную на улице собаку. — Я даже не хотел этого. И не надо спрашивать у меня, чего я хочу, пожалуйста. Мне и без того надоели эти глупые разговоры, — я схватил тарелку с чёртовыми сэндвичами и убраться в комнату, как мама меня остановила, заставив сесть за стол.
