Тщетны были мои возражения и попытки убедить собеседницу в том, что само приобретение архива Отделом рукописей неизбежно повлечет за собой его научное описание, а потом публикацию большой работы о нем в наших «Записках». Что именно это и явится первым важным шагом к объективной оценке вклада Гершензона в русскую культуру, а, значит, и к восстановлению его доброго имени. Наталья Михайловна.
В течение многих лет я периодически звонила ей, убеждая изменить решение, — но по прежнему тщетно. В последние годы она, как правило, говорила: «Напишите большую, серьезную работу о Гершензоне, сумейте ее напечатать — тогда и вернемся к этому разговору». А меня мысль об этом архиве не оставляла. Я почему-то боялась, что он в конце концов может погибнуть, и, если бы так случилось, чувствовала бы свою ответственность за это.
Но в октябре 1976 года, последнем месяце моего пребывания в должности заведующей отделом, Наталья Михайловна неожиданно сама позвонила и попросила приехать к ней домой для переговоров о передаче архива отца. Оказалось, что она была уже тяжело больна, сознавала, что конец ее близок, и хотела сама распорядиться судьбой архива. Тогда я и побывала впервые у нее (они жили в том же доме на улице Дмитрия Ульянова, где и Зимины), окунулась в сохранившуюся там особую атмосферу и подержала в руках сами документы. Через несколько дней мы вывезли архив.
Хотя я готовилась к сдаче дел своей преемнице, но за экспертизу и составление приемо-сдаточной описи приобретаемых бумаг хотела взяться сама. Во-первых, это был мой долгожданный трофей; во-вторых, Наталья Михайловна нетерпеливо ждала завершения всей процедуры приобретения, и я хорошо понимала, что быстрее и лучше меня это никто не сделает. Переменилось и мое умонастроение: мне страстно захотелось самой заняться научным описанием архива и именно так завершить свои труды в отделе. Стремление это заставило обратиться к Сикорскому с просьбой позволить для осуществления моего замысла поработать еще некоторое время в качестве научного сотрудника отдела. И он не решился отказать. Это была наша общая ошибка. Уйди я сразу на пенсию, события 1978 года, быть может, не произошли бы вообще или они протекали бы совсем иначе.
Пока же, передав дела Кузичевой и подписав 15 ноября 1976 года акт об этом, составленный нами при участии специально созданной директором комиссии, я пересела из своего кабинета в архивную группу и с удовольствием занялась только экспертизой архива Гершензона.
Прежде чем перейти к рассказу о дальнейших событиях, надо сказать несколько слов об акте сдачи отдела, впоследствии много лет использовавшемся для беспардонной лжи и клеветы.
Ничего похожего не составлялось, когда я принимала отдел от Петра Андреевича, — по-моему, тогда вообще никакого документа не было, ведь меня назначали на время. Теперь же этому придавалось большое значение, и я, в основном сама и составлявшая акт (со множеством приложений, подготовленных руководителями групп), старалась как можно более четко и подробно зафиксировать реальное состояние отдела, со ссылками на существовавшие нормативные документы и ведущуюся в отделе документацию и с указанием на все несовершенства и неотложные нужды, — чтобы облегчить дело своей преемнице. Мне и в голову не приходило, как потом будут манипулировать вырванными из контекста цитатами из этого акта, чтобы скомпрометировать многолетнюю плодотворную работу замечательного научного коллектива.
В акте значилось, что на 15 ноября 1976 года в отделе хранилось 727 фондов: 625 архивов, 20 коллекций документальных материалов (древних актов и грамот), 82 собрания рукописных книг. На экспертизе или в ожидании экспертизы находились 46 предложений. Состояние обработки хранившихся фондов характеризовалось следующим образом: из 616 архивов, хранившихся на 1 января 1976 года (еще 9 фондов поступили в течение года, но прошли только экспертизу — вот откуда первая цифра 625), описаны полностью 376; 44 архива имели первичные описи, отвечающие требованиям учета и использования; 11 находились в работе. Итого к концу 1976 года был бы обработан 431 архивный фонд. Остальные 185 архивных фондов, по нашим критериям еще ожидавшие обработки, были заложены в утвержденный дирекцией перспективный план.
Далее в акте указывалось, что для обработанных фондов учетной единицей является обложка, для необработанных — картон. Именно это различие в учете, понятное для любого архивиста, побудило специально оговорить, что «существующая документация и система учета не позволяет сегодня назвать точную цифру хранящихся в отделе рукописных материалов», хотя в существующих учетных единицах эти цифры были названы. Для архивных фондов они составляли: в описанных фондах -293 292 единицы хранения, т. е. обложки, в неописанных фондах — 35 525 единиц хранения, т. е. картонов. Конечно, имелось в виду, что невозможно назвать точную цифру листов или даже документов, — но этого никогда не может назвать ни один архив. Учет всегда и везде ведется в единицах хранения.