Больше же всего в этой записке примеров копирования рукописей, в том числе из необработанных фондов, — и для советских исследователей, и для иностранцев. На первый взгляд, довольно трудно понять и почему отобраны именно эти случаи, и почему сочтены незаконными некоторые из них. Можно догадаться, например, почему из многих читателей, которые к этому времени пользовались уже архивом М.А. Булгакова, был выбран только ГС. Файман: о коварных замыслах Карла Проффера издать собрание сочинений Булгакова в США они еще не знали, к его читательскому делу десятилетней давности не обращались, а из более поздних дел выбрали, естественно, по тигановской черносотенной логике, еврея. Понятен и пример с копированием для американской стажерки X. Скотт рукописей из необработанного фонда В.Ф. Переверзева. Но понять, почему нельзя было копировать древние рукописные книги для названных в записке Тяжельникова советского исследователя Ква-чадзе и итальянского — Копальдо, просто невозможно.
Завершает этот список имя французского профессора Д.М. Шаховского, для которого копировались рукописи «эмигрировавшего из СССР писателя И. Шмелева». Написано так, будто речь идет о произведениях, созданных в эмиграции и не прошедших советскую цензуру. В действительности, как я уже рассказывала, у нас хранился только дореволюционный архив писателя.
Очевидно, что составительницы этой бумаги были еще не готовы по-настоящему к фабрикации серьезных обвинений. Комиссия Паши-на работала только три дня, и они подбирали подходящий для кампании материал просто из попавшихся на глаза недавних дел. А чего не хватало, выдумывали.
Любопытен в этом смысле приведенный в записке пример с письмами Н.В. Пальчинской. В «Архипелаге ГУЛАГ» Солженицын действительно дважды, в первой и третьей частях книги, возвращается к судьбе расстрелянного в 1929 году крупного инженера П.А. Пальчин-ского. Но никаких следов использования писем его жены к Кропоткину в ней нет. А, например, о хранившихся у нас мемуарах А.П. Скрипни-ковой, подробно пересказанных в «Архипелаге», составители записки не вспомнили. Они слишком плохо тогда- знали наши фонды. Впоследствии, как мы увидим, они подошли к делу более основательно и познакомились с делами о записи читателей, выдаче им и копировании документов за тридцать лет, начиная с 1956 года. И тогда уже накопали немало другого, для «органов» более привлекательного. Неудивительно поэтому, что преобладающей частью примеров, фигурировавших в записке Тяжельникова, потом уже не пользовались.
Изданный через несколько месяцев (28 ноября 1978 года) приказ Министерства культуры СССР, подписанный первым заместителем министра Ю.Я. Барабашем, был гораздо конкретнее, но еще удивительнее. Так, например, министерствам культуры союзных республик предписывалось до 1 апреля 1979 года «определить точный список библиотек и музеев системы Министерства культуры, хранящих редкие книги, рукописные и архивные материалы». У них до этого не было даже таких элементарных сведений! Но несмотря на их отсутствие, в том же пункте предписывалось ни много, ни мало, как провести проверку, обработку и учет всех имеющихся рукописных материалов и редких книг за… 9 месяцев, к 1 января 1980 года.
Во всех библиотеках и музеях приказ вводил специальных работников, несущих персональную ответственность за «правильное использование» рукописных и архивных материалов. До того же 1 января было приказано разработать и представить на утверждение министерства «Инструкцию по использованию и копированию рукописных и архивных материалов, находящихся в фондах библиотек и музеев для советских и зарубежных читателей».
Особый пункт, прямо обращенный к директору Библиотеки имени Ленина и предписывавший проверку и обработку фондов Отдела рукописей, — тот единственный пункт, который стал тогда известен его коллективу, — имел, однако, существенную оговорку. В приказе говорилось: «В целях лучшей организации этой работы установить график, определяющий порядок обслуживания рукописями крупных советских исследователей, работающих над плановыми темами (издание собрания сочинений писателей, публикация памятников древней письменности и др.), а также видных иностранных ученых, прибывающих в СССР в соответствии с планами научного и культурного сотрудничества». Видимо, Барабаш, сам в какой-то степени занимавшийся литературной критикой, все-таки соображал, что нельзя просто так закрыть на длительный срок доступ к рукописям. Кто такие «крупные» и «видные» ученые, оставалось, конечно, не ясным. Но важнее другое. Сикорский и Тиганова правильно рассудили, что их меньше всего станут карать за невыполнение этого «либерального» пункта приказа, и просто-напросто пренебрегли им.
Когда же отдел в 1980 году наконец открылся, то это уже было совсем другое учреждение, даже по сравнению с тем, каким он все-таки в какой-то степени оставался еще по инерции и при Кузичевой.