Особенно же лакомым кусочком для Тигановой явился, как и ранее, допуск к занятиям в отделе на протяжении ряда лет не иностранца, а нашего исследователя ГГ. Суперфина (к 1984 году он уже давно отбыл свой тюремный срок и ссылку за издание «Хроники текущих событий» и оказался за границей). Характерно, что в записке ни словом не упомянуто, что Суперфин не только занимался в читальном зале отдела, но и печатался в «Записках ОР», — это было бы крайне невыгодно для Титановой, входившей в редколлегию.
Выводы были сделаны весьма радикальные, а терминология их — вполне профессионально-гэбистская: «Изложенные выше выборочные факты свидетельствуют о
Директор, однако, не торопился привлекать к делу КГБ: мало ли что они накопали бы, однажды занявшись библиотекой. Он был достаточно опытен. Резолюция его гласила: «Прошу Вас получить от т. Зиминой В.Г. письменное объяснение по существу вопроса. 17.02.84».
23 февраля Валентина Григорьевна представила объяснения, не признавая незаконности своих действий ни в одном из упомянутых в докладной случаев. У нее состоялась тогда и личная беседа с Карташо-вым. 26 марта он издал приказ, которым она увольнялась по сокращению штатов подложным предлогом «реорганизации отдела». Но Зимина в тот же день обратилась к директору с письменной просьбой позволить ей еще некоторое время работать в отделе, чтобы закончить обработку так называемой «россыпи» — отдельных не опознанных с довоенных времен документов. Справиться с этим могла только она — с ее знанием фондов. Он, по-видимому, понял суть дела и согласился. Показалось, что вопрос вообще исчерпан. Но, разумеется, это было заблуждением.
Между тем возмущение практикой Отдела рукописей ГБЛ, беспримерной даже в тогдашних условиях, к началу 1984 года вылилось в ту «волну яростных нападок», о которой говорилось в записке министра культуры, предназначенной для ЦК КПСС. Помимо множества писем и жалоб возмущенных исследователей в разные инстанции, протест начал приобретать и некие организованные формы.
24 января 1984 года на совместном заседании бюро Отделения истории АН СССР и коллегии Главного архивного управления при Совете Министров СССР было принято постановление о сотрудничестве архивных учреждений с академическими институтами. Отдельный пункт был посвящен ОР ГБЛ: «Просить Министерство культуры СССР рассмотреть вопрос о действующих правилах работы в читальном зале Государственной библиотеки имени В.И. Ленина, которые ограничивают доступ к фондам многих категорий научных работников и находятся в противоречии с правилами работы в государственных архивах СССР». Постановление это, однако, направили в министерство только 4 апреля 1984 года, когда упоминавшаяся мною записка министра в ЦК была, вероятно, уже подготовлена. А накануне, 3 апреля, в «Правде» появилось письмо докторов наук М. Чудаковой и А. Хорошкевич «Не к тому интерес», где критиковались ограничения доступа исследователей в читальный зал Отдела рукописей и указывалось на тот реальный ущерб, который они наносят науке.
Мариэтта уже не в первый раз выступала в печати с критикой Отдела рукописей. Первая ее статья «О бумагах и рукописях», рассматривавшая вообще практику допуска к документальным источникам, была напечатана в газете ЦК КПСС «Советская культура» еще в январе 1982 года. Она неизбежно коснулась и положения в ОР ГБЛ. Однако, как мы видели, подобный протест не только никого не смутил ни в библиотеке, ни в министерстве, но порочные методы, выдаваемые теперь за отпор «антисоветским акциям ЦРУ», через два года приобрели и нормативное оформление.
Когда я теперь перечитала письмо Чудаковой и Хорошкевич в редакцию «Правды», то изумилась его сдержанности и корректности, далеким от общего тогда возмущения ученых утвердившимся в ОР административным произволом. Но даже и эти, столь скромно высказанные критические замечания вызвали яростный отпор библиотеки и министерства.
Удивляться тут нечему. Теперь для библиотеки и для самого ведомства культуры дело обстояло серьезнее. Каждый живший при советской власти знает, что такое было выступление «Правды», — это, в сущности, директива. Как удалось Мариэтте добиться такого плацдарма для своей критики, знает только она сама. Но для библиотеки и министерства появление такого письма на страницах «Правды» было уже угрожающим. Надо было пускать в ход тяжелую артиллерию.