Чтобы покончить с этим исследованием, надо понять, откуда же могла Яновская сделать ту выписку, которой она пытается подтвердить факт своего знакомства в доме Е.С. Булгаковой с мифической «второй корректурой». Здесь следует сказать, что имеющийся в архиве корректурный экземпляр (и, разумеется, сделанная с него машинописная копия) содержит текст «Белой гвардии» не до конца. Откуда же вообще известен конец? Только из полного издания романа, осуществленного самим Булгаковым в Париже в 1929 году! Трудно ли сделать выписку из него и выдавать ее за выписку из несуществовавшей корректуры? Стоит ли после всего этого говорить, какую цену имеют клеветнические выдумки Яновской, которыми оперируют до сих пор?
К моменту, когда следователь пригласил Мариэтту к себе для беседы, он, очевидно, составил себе достаточно полное представление о недостоверности доносов Лосева и Яновской и поэтому сразу наметил должные отношения, ответив на вопрос, в каком качестве он ее допрашивает, так: «Разумеется, в качестве консультанта, Мариэтта Омаров-на». Перед ним, как она мне после рассказала, лежала упомянутая стенограмма показаний Яновской, сделанная корреспондентом ТАСС, и он просил разъяснений по каждому имевшемуся там пункту. Мариэтте не составило труда все ему растолковать.
Через несколько дней была приглашена и я. Хорошо помню наш разговор в маленькой комнате отделения милиции на Арбате, мимо которого я столько лет ходила, не думая когда-либо туда попасть. Беседуя со мной, следователь вообще не заглядывал в какие-либо бумаги, стол между нами был пуст — а спрашивал только о порядке приема архивов на хранение в мое время и об истории приобретения архива Булгакова, в частности. Мне показалось, что он вообще пригласил меня для порядка, а не потому, что ему еще что-то неясно. Уходя, я спросила у него, что же будет дальше, и он ответил: «Мы вас известим».
Прошло потом некоторое время — может быть, недели три, и он, позвонив, пригласил меня прийти еще раз. На этот раз беседа была совсем короткой: он сообщил, что в возбуждении дела библиотеке отказано
Но не только Яновская активно поддерживала версию о пропаже подлинных рукописей Булгакова из его архива в то время, когда Мариэтта над ним работала, а я заведовала отделом. Сразу после появления в газете статьи «Стена», 17 июля 1988 года, к секретарю ЦК КПСС А.Н. Яковлеву (копия в КПК при ЦК КПСС) обратился с письмом журналист Ю.М. Кривоносов, представившийся, как «ветеран войны и труда». С возмущением отзываясь о статье Кузьмина, он заявлял, что «в результате систематических исследований установил (!), что «утечка» материалов из фонда писателя происходила именно в тот период, когда за архив Булгакова отвечали С. Житомирская и М. Чудакова, — тому есть документальные свидетельства. Имели место и прямые пропажи рукописей, поистине бесценных — если они появятся на зарубежных аукционах, за них, надо полагать, будут давать миллионы». 22 августа письмо это было направлено Агитпропом ЦК Ю.П. Изюмову для ответа. Газета ответила в ЦК не сразу, а лишь после того, как милиция завершила свое расследование.
Можно представить себе, с какой надеждой ожидали руководители библиотеки и Отдела рукописей окончания следствия, предпринятого прокуратурой Киевского района, и какое разочарование их постигло, когда до них дошел ответ прокуратуры с отказом в возбуждении уголовного преследования, так как не было самого выдуманного ими преступления.
В этих крайне тревожных для них условиях они решились на еще один весьма рискованный шаг. В сентябре 1988 года Дерягин направил в «Литературную газету» в виде открытого письма в редакцию то решение партийного собрания Отдела рукописей от 15 июля с обсуждением статьи «Стена», которое я уже упоминала выше, и настоятельно про-, сил его опубликовать. Редакция приняла единственно правильное решение. 5 октября целая полоса, озаглавленная «Еще раз о знаменитом древлехранилище», снова была посвящена Отделу рукописей ГБЛ. Она открывалась полным текстом «открытого письма», но сопровождалась написанным Кузьминым «комментарием литературно-публицистического отдела».