Нечего и говорить, как привлекла меня такая идея. Я не была за границей уже почти 20 лет и совсем не надеялась еще раз когда-либо попасть в западный мир. Но главное, необычайно привлекала сама возможность рассказать там о своем сложном и печальном опыте деятельности в условиях несвободы. Это была первая моя попытка обобщить и обнародовать его, тогда казавшаяся мне необыкновенно смелой (скажу сразу, что, приступив через много лет к своим воспоминаниям и вернувшись к тексту доклада, я поразилась тому, насколько была еще скована привычкой говорить не всю правду, — и почти не смогла его теперь использовать).
Разумеется, я охотно дала свое согласие, но просила, чтобы все-таки меня, в мои 75 лет, смог сопровождать кто-либо из родных. У Яна же были совсем наполеоновские планы: он хотел, чтобы в конгрессе приняла участие целая делегация советских архивных деятелей. Он уехал, началась переписка его с нами и с советскими организациями, и в конце концов ему удалось осуществить свой замысел. В апреле 1991 года в Гронинген поехала большая группа, в которую вошли, кроме меня, Маши и Сережи, председатель Археографической комиссии С.О. Шмидт, еще один его сотрудник В.Ю. Афиани, уже упоминавшийся мною В.П. Козлов и два профессора Историко-архивного института — Е.В. Старостин и Б.С. Илизаров. Последний тоже выступал на конгрессе с докладом.
Это была незабываемая поездка. Пока шел конгресс, мы втроем жили в Гронингене у Яна, где нас с удивительным радушием приняла его семья — жена и дети, уже взрослая девушка дочь и подросток сын. Ни до этого, ни после мне не приходилось оказываться просто в иностранной семье, приобщаться к незнакомому быту. А фантастическое для нас изобилие товаров в магазинах небольшого города — я тогда не могла себе представить, что доживу до времени, когда подобное изобилие станет нормой и у нас дома.
Но более всего меня поразила сама страна — необыкновенно красивая, живописная, ухоженная. Мне уже приходилось бывать, например, в Швейцарии с ее неправдоподобной красотой, напоминающей волшебную игрушечную шкатулку. Но Голландия, вырастившая свою красоту и цивилизацию на клочке земли, отвоеванном у моря единством и неустанными трудами народа, производила еще более оглушительное впечатление. Трудно передать чувства, которые овладевают человеком, часами едущим среди полей пылающих тюльпанов и завершающим свое путешествие на берегу моря у старинной ветряной мельницы, с верхнего этажа которой виден английский берег.
Мой доклад был рассчитан на час, и меня очень тревожило, что он будет вдвое дольше из-за необходимости синхронного перевода, так как я говорила по-русски. Но дело решилось очень просто: Ян перевел мой текст на голландский язык и, придя в зал заседаний конгресса, я увидела, что он будет синхронно транслироваться на большом экране. Доклад имел большой успех. Да я и сама чувствовала, с каким интересом читает его аудитория — архивисты из разных стран. До этого никто им ничего подобного не рассказывал.
По окончании конгресса наша группа, возглавляемая Яном, с которым мы уже стали друзьями, отправилась в поездку по стране. Нас везде принимали как почетных гостей. Мы останавливались то в каких-то старинных замках, то в прекрасных гостиницах, имели возможность везде бесконтрольно бродить по городам, которые посещали, — как это отличалось по самоощущению от прежних заграничных вояжей, со строгими ограничениями и приставленными гэбистами!
В Гааге перед нами распахнули двери королевского архива. В Амстердаме я, не поехав с остальной группой в какую-то очередную заманчивую поездку, смогла один день поработать с фондом Герцена в Институте социальных исследований.
В то время готовился к печати тот герценовский том «Литературного наследства», где предполагалось публиковать по фотокопии пятую часть «Былого и дум», которую тогда, с легкой руки М.К. Лемке, еще принято было называть «Рассказ о семейной драме». И, как у нас тогда обычно бывало, готовившую его теперь к печати И. Г. Птушки-ну никто не намеревался командировать в Амстердам для знакомства с подлинником. Заграничные командировки бывали очень редки, а если случались, то академическое начальство приберегало их для себя. Поэтому следовало обязательно использовать такую внезапно возникшую у меня возможность. Необходимость знакомства с подлинником в данном случае особенно настоятельно диктовалась тем, что в рукописи было много подклеек и разной бумаги, — это не могла передать фотокопия, и только археографический анализ оригинала позволял выявить последовательность авторской работы и, следовательно, ввести наконец в науку истинный текст. Оказалось, что напряженная работа в течение одного дня позволила мне разобраться в этой сложной рукописи и ответить на все вопросы, какие мне до отъезда передала Инна Григорьевна. Впоследствии, уже сравнительно недавно, она сама ездила в Амстердам, когда готовила к печати новое отдельное издание «Былого и дум», и, по ее словам, внесла уже лишь несколько незначительных уточнений.