И за долгие прошедшие годы никто из почтенных наших литературоведов ни разу не попытался очистить созданные этими персонажами авгиевы конюшни и раз навсегда положить конец зловредным для истории отечественной литературы вымыслам. Моя статья в «НЛО» (№ 38. 1999), где я призывала покончить с надоевшим сюжетом, вовсе не остановила Лосева, продолжающего обнаруживать все новые «таинственные пропажи», — он оперирует уже мифом о будто бы пропавшей одной из тетрадей дневников Е.С. Булгаковой. Не удивилась бы, узнав, что будущие читатели и даже исследователи воспримут все это вранье как общеизвестные факты. (Ведь переиздают же теперь литературные умельцы фальсифицированные «Записки А.О. Смирновой», истинное авторство которых и недостоверность были доказаны Л. Крестовой почти 80 лет назад.) Надеюсь, впрочем, уже не оказаться свидетельницей этого.
Летом 1991 года мы, как всегда, поехали на дачу. Последние шесть лет жили летом в Кратове, снимая часть большого двухэтажного дома у семьи Браверманов, с которыми за эти годы вполне сжились. Однако к лету 1991 года они собрались уезжать в Америку и дачу продавали. Очень бы хотелось приобрести ее, но этот дом и огромный старый, заросший соснами участок, каких в наше время дачникам уже не отводили, нам были не по карману. Подыскали новое летнее пристанище: комнату в одном из домиков, расположенных на территории номенклатурного дома отдыха «Кратово», вопреки своему названию находившегося не в Кратове, а на следующей станции Отдых.
19 августа Маша, Петя и я поехали рано утром в город: должен был приехать Ян, с тем чтобы на следующий день отправиться в Кострому, как договаривались. Кроме того, приезжала наша ленинградская приятельница. Понятно, что вечером ожидалось некое застолье.
Когда я теперь возвращаюсь памятью к этому утру, оно напоминает мне другое, исторически столь же значительное утро — нашу поездку с дачи в Москву в день начала войны. Так же мы ехали в электричке, такое же полное молчание в ней царило и так же ничто не предвещало того, что нас ожидало в городе. Впрочем, на этот раз, и оказавшись в городе, мы не заметили ничего особенного. Но когда приехали домой, то с изумлением увидели, что открывший нам Сережа так рано утром дома вовсе не один — за его спиной стояли Козлов и Афиани, одетые и явно собиравшиеся куда-то идти.
— Вы ничего не знаете? — спросил Сережа. — В Москве государственный переворот!
Так начались для нас эти три дня, когда для всех близких друзей не было вопроса «идти ли на площадь?», когда у Белого дома оказались и они, и приехавшие наши гости Ян и Галя Лисицына. Когда мой старший внук Лева и его друг, биолог с Байкала Валера Черных, тоже нечаянно оказавшийся в Москве, провели там не только дни, но и тревожные ночи. Лева возглавлял даже какое-то из стихийно формировавшихся там подразделений, а территориальная близость квартиры моих старших детей к Белому дому позволяла ему приносить оттуда пищу и питье для себя и своих сотоварищей.
Все события этих дней с тех пор разносторонне описаны, запечатлены на пленке и много раз демонстрировались телевидением и документальным кино. И молодому поколению может казаться, что они так же видели все это, как мы. Так, да не так. Одно дело видеть дрожащие руки Янаева на пресс-конференции путчистов или смутные съемки форосского пленения Горбачева сегодня, когда финал событий описан в учебниках по истории, — и совсем другое участвовать в этом тогда, когда исход еще сомнителен и в буквальном смысле слова каждую минуту решается судьба отечества! Конечно, о каком участии меня, старухи, можно говорить — но там, где решалась судьба страны, были мои дети и внук, а значит, каждую минуту мысленно с ними и я.
Ни с каким другим моментом моей долгой жизни я не могу сравнить тот день 21 августа, когда стало ясно, что революция победила, что попытка повернуть обратно страну, за несколько прошедших лет уже воспрянувшую к новой жизни, полностью провалилась. Когда, к нашему ликованию, еще раз подтвердились слова «Мятеж не может кончиться удачей — в противном случае его зовут иначе». Особенно радостно было оттого, что против этой попытки встал народ — народ, казалось бы, безвозвратно замордованный десятилетиями советской власти!
Мы еще совсем не понимали, что это действительно революция, что режим, продержавшийся более семидесяти лет, уже расшатанный при Горбачеве, но во многом остававшийся неизменным, рухнул в одночасье, как карточный домик. Что, более того, мы накануне распада всей империи.