Заседание открылось в санитарный день, в читальном зале, где все места заняли приглашенные ученые и наши сотрудники. Каков же был конфуз, когда Георгиевский, получив слово для сообщение, скучным голосом сказал, что в наших рукописных собраниях много списков «Златой цепи», но в списке, находящемся в собрании, которое он сейчас описывает, несколько иное расположение текстов. И закончил на этих словах.
Поясню, что «Златая цепь» — это известный любому мало-мальски знакомому с древнерусской литературой сборник нравоучительных наставлений, извлеченных из трудов отцов церкви. Мы так и не поняли, нарочно ли это устроил наш старик, чтобы разоблачить нового заведующего (но чем он мог быть недоволен — тот был так почтителен к нему), или Петр Андреевич не понял его слов и сам попал в ловушку. Но тогда почему Григорий Петрович не пресек затею с научным советом?
Так или иначе, но теперь Петр Андреевич занялся привлечением специалистов по древнерусской литературе. Тогда и пришел в отдел Илья Михайлович Кудрявцев, о котором еще немало предстоит сказать.
Но и до него, как ни невежественны все мы были в этой области, к концу 1946 года у всех собраний рукописных книг появились описи, и они могли законно выдаваться читателям.
Мое положение оказалось все-таки лучше, чем у коллег: я описывала собрание западных рукописей, довольно скоро научилась находить нужную литературу (правда, до поступления в библиотеку трофейнь-' книг ее было в фондах немного), а главное, хорошо ориентировалась в западном средневековье. Но у меня, как и у всех нас, не было никакого представления о том, каким должно быть научное описание древних рукописных памятников.
И я решила обратиться за консультацией к Георгиевскому. Могу себе представить, какие я вообще у него вызывала чувства. Соответствующим образом он меня и встретил. Думаю, что он бы просто отказал мне в моей почтительнейшей просьбе о помощи, но при первой же беседе, на которую Г.П. неохотно снизошел, он убедился в моем знании латыни. Это его удивило и подкупило. И потом я иногда обращалась к нему в затруднительных случаях — но, в свою очередь, удивилась, обнаружив полное его незнание западных реалий. Он скоро перестал приходить в отдел из-за долгой болезни. В начале 1948 года он умер.
Окончив опись западноевропейского собрания, я включилась в описание русских рукописей. Здесь дело шло уже много легче, хотя я еще меньше в этом понимала.
Между тем^ у нас развернулась бурная научно-издательская деятельность. Понятно, что обработка архивных фондов почти не двигалась, хотя от безумной затеи отражать в каталогах каждое упомянутое в документах имя уже отказались.
Размах этой деятельности требовал привлечения и сплочения вокруг отдела крупных ученых, в чем главную роль и тогда и потом играл научный совет. Его формировал Петр Андреевич. В совет вошли А.А. Сидоров, Л.П. Гроссман, С.В. Бахрушин, Н.Л. Бродский, С.С.Дмитриев, В.Н.Лазарев, С.А. Макашин — вероятно, кого-то я и забыла. Особенно хорошо помню тогдашнего, недавно вернувшегося из армии, молодого еще и необыкновенно красивого Сергея Александровича Макашина, с которым я потом сотрудничала всю жизнь, до самой его кончины. Помнится, уже тогда меня поразило какое-то особое благородство всего его облика.
Но ею соредактор по «Литературному наследству» Илья Самой-лович Зильберштейн в совет не входил. Два таких взрывных характера, как Зайончковский и Зильберштейн, по определению не могли ужиться друг с другом. Вскоре после того, как я пришла в отдел, никого еще не зная, между ними произошла ссора, изумленными свидетелями которой были все мы.
Илья Самойлович выскочил из Тихонравовского кабинета и бежал вниз по винтовой лестнице, выкрикивая что-то оскорбительное, а Петр Андреевич отвечал ему столь же громко и красноречиво с верхней площадки. В наш научный совет И.С. Зильберштейн вошел уже в мое время, только лет через десять.
Для всей многогранной археографической и научно-издательской деятельности явно не хватало кадров, и Петру Андреевичу удавалось выбивать в дирекции все новые штатные единицы. Расширилась и структура отдела: создали вторую группу обработки — для собраний рукописных книг; в нашем просторечии группы всегда назывались «архивная» и «древняя». В состав «древней» группы вошел в качестве заведующего И.М. Кудрявцев, молодая, только что окончившая университет Лена Голубцова (дочь известного ученого Ивана Александровича Голубцова), Леля Ошанина с ее древними актами, а для западных рукописей, кроме меня, взяли молодую ученицу Ф.А. Коган-Бернштейн, Ксану Майкову. Одновременно с Ксаной в отдел пришла ее сокурсница, ученица Петра Андреевича Валя Лапшина, поступившая под начало и Елизаветы Николаевны, и (о чем уже упомянуто) Анны Алексеевны Ромодановской, как помощница последней.