— Возможно, — ответил он. — Не будет преувеличением сказать, что она пострадала из-за своего искусства. — Он остановился и тронул Ану за плечо. — Видите эту лестницу?
— Наверное, вы хотите, чтобы я по ней поднялась?
— А вы быстро учитесь.
Едва заметно он коснулся ее спины стволом — просто напомнил, что пистолет никуда не делся.
В иллюминаторе рядом с каютой мертвеца виднелись яркие оранжевые выбросы газа гигантской планеты. Ее затененный южный полюс полыхал бурей полярного сияния. Сейчас корабль находился глубоко в системе Эпсилона Эридана, войдя в нее под небольшим углом к эклиптике. До Йеллоустона оставалось всего несколько дней полета; корабль продвигался в зоне местного транспорта, курсирующего в пределах световых минут и соединяющего невидимой сетью все более или менее значительные обитаемые базы и космические корабли системы.
«Ностальгия по бесконечности» стала меняться. В то же окно Илиа видела переднюю часть одного из субсветовых двигателей, которые выпустили улавливающие поля, — скорость корабля с крейсерской снизилась до той, которая позволяла двигаться внутри планетной системы; соответственно, и двигатели постепенно изменили свою форму и режим работы. Будто цветок во мгле, закрылся зев приемника материи. По-прежнему двигатели давали тягу, но что служило реакционной массой и в какой вид энергии оно превращалось — это сочленители предпочли сохранить в тайне.
Мысли Вольевой разбегались, готовые заниматься чем угодно, только не тем, чем нужно.
— Думаю, она может причинить неприятности, — сказала Вольева. — И серьезные.
— Если я понимаю ее, то нет. — Триумвир Садзаки позволил себе слабую улыбку. — Суджик слишком хорошо меня знает. И отдает себе отчет в том, что, если посмеет выступить против члена триумвирата, я не объявлю ей выговор. Даже не прогоню с корабля, когда мы доберемся до Йеллоустона. Я ее просто убью.
— Ну, это, пожалуй, слишком. — Илиа спорила вяло и сама себя за это презирала. Но что поделаешь, сейчас она такая и есть — вялая и слабая. — Дело не в том, что я ей не сочувствую. В конце концов, лично против меня она ничего не имела, пока… пока не умер Нагорный. Может, обойтись взысканием, если вздумает скандалить?
— Какой прок в полумерах? — ответил Садзаки. — Если она намерена как-то выступить против тебя, то не ограничится мелкими пакостями. Обязательно найдет способ испортить тебе жизнь навсегда. Ликвидировать ее — единственный разумный выход. Зачем ты пытаешься встать на ее точку зрения? Неужели не понимаешь, что кое-какие проблемы Нагорного могли перейти и к ней?
— Намекаешь, что она сумасшедшая?
— Сумасшедшая, нормальная — не имеет значения. Она не посмеет выступить против тебя, это я гарантирую. — Садзаки нахмурился. — Ну, хватит об этом. Мне Нагорный надоел — слышать о нем не хочу.
— Я тебя вполне понимаю.
Этот разговор происходил через несколько дней после первой встречи Вольевой с командой. Теперь они стояли у дверей каюты погибшего, на уровне 821, собираясь войти. Помещение оставалось опечатанным с момента гибели Нагорного, а фактически даже дольше, если верить Вольевой. Сама она сюда тоже не входила — тяжелые воспоминания ей были ни к чему.
Она сказала в браслет:
— Отключить от охраны личные апартаменты артиллериста Бориса Нагорного. Приказ Вольевой.
Дверь отворилась, оттуда повеяло холодом.
— Пошли их вперед, — сказал Садзаки.
Вооруженным роботам потребовалось всего несколько минут, чтобы обыскать каюту и доложить об отсутствии мин-ловушек и иных опасностей. Да и откуда бы им взяться — едва ли Нагорный планировал свою смерть в то время, когда за ним охотилась Вольева. Правда, с такими, как он, всегда надо держать ухо востро.
Вольева и Садзаки вошли, когда роботы зажгли свет в каюте.
Как и другие психопаты, с которыми Вольевой приходилось иметь дело, Нагорный чувствовал себя лучше в небольших помещениях. Его каюта была обставлена еще аскетичнее, чем ее собственная, — он явно стремился к высшей степени чистоты и простоты. Можно подумать, что тут поработали полтергейсты, так сказать, с обратным знаком. Личные вещи Нагорного — на удивление малочисленные — были тщательно уложены по своим местам. Их не потревожили даже неожиданные рывки корабля, которыми Вольева убила Нагорного.
Садзаки скривился и поднес к носу рукав:
— Ну и вонища!
— Это борщ. Свекла. Нагорный его обожал.
— Напомни, чтобы я не вздумал попробовать. — Садзаки тщательно прикрыл дверь.
