— Тебе нельзя здесь находиться, — прохрипел я. Почему этот человек всегда появлялся, когда я был уязвим?
Его рука вытянулась и обхватила мое горло. Мои руки инстинктивно поднялись, оба пальца обхватили его запястье, ногти впились в его плоть.
— Ты почти стоил мне всего. Его хватка усилилась. В моих ушах гудело. Кислород стал тоньше. — Ты хочешь умереть, девочка?
Я продолжала царапать его руки, ужас просачивался сквозь мои поры и заливал кровь.
— Отпусти меня, — прохрипел я, мои слова были едва слышны.
Его хватка ослабла – едва – но он не отпустил. «Нужно ли мне стереть всех, кого ты любишь, и все, что у тебя есть, чтобы послание прошло через твой толстый череп? Или, может быть, ты хочешь, чтобы твоя сестра почувствовала вкус моего гнева?
Я покачала головой, отчаяние и страх сжимали мою грудь. Но была и ненависть. Это было такое сильное чувство, что я боялся, что оно задушит меня. Я хотел сразиться с ним. Может быть, даже убить этого человека. Но моих сил не было.
«Я не хочу иметь ничего общего с тобой и твоей семьей», — выдавил я.
— Больше не приближайся к нам, — прошипел он. На всякий случай он еще раз сильнее сжал мою шею. — Просто помни, что я могу сделать с твоей сестрой.
Он отпустил мое горло, мои руки упали на кровать. Я жадно глотнул воздуха. Мои ногти пульсировали от того, что я царапал его. Кислород просачивался в мои легкие, и я тяжело дышал, а сенатор развернулся и вышел из комнаты.
На этот раз я смотрела на дверь и сжимала больничные простыни, опасаясь, что он вернется. Я больше никогда не хотела его видеть. Я никогда не хотел снова пересекаться ни с ним, ни с Байроном. Одно пришло за другим. Это была комплексная сделка, и я не смог пережить сенатора. Так что я бы избегал Эшфордов любой ценой.
Дверь снова открылась, и я потянулся к аварийной кнопке рядом со мной. Я не думал, что смогу кричать достаточно громко. Но прежде чем я нажал кнопку, раздался старый, знакомый голос.
«Моя дорогая. Что случилось?"
Марко стоял в дверях, такой же красивый, как и всегда. Джинсы облегали бедра, а шелковистая черная рубашка на пуговицах делала его похожим… ну, на жиголо или что-то в этом роде. Тем не менее, у меня не было сил даже усложнять ему это.
— Марко, — сказал я. Мой голос звучал странно для моих ушей. Низкий и пустой. Безжизненный. Избит. Я даже не задавался вопросом, что он здесь делает. Во мне не осталось ничего — ни искры, ни жизни. Он сократил расстояние до больничной койки и взял мои руки в свои. — Что они с тобой сделали?
