Простые смертные полностью

– Вот если бы ты мог стать каким-нибудь животным, то кем бы ты хотел быть? Я, например, хотела бы стать белым Пегасом с черной звездой на лбу, и меня звали бы Даймонд Быстрокрылый. Тогда я могла бы взять маму и вместе с ней слетать в Bad Dad[132] и повидаться с тобой. И потом, Пегасы не приносят вреда нашей планете, они не такие, как самолеты, – они только какают, и все. Дедушка Дэйв говорит, что когда он был маленьким, его папочка всегда развешивал на высоких-высоких шестах яблоки вокруг сада, и все Пегасы парили над этим местом, ели яблоки и какали. А какашки у Пегасов такие волшебные, что тыквы вырастают прямо огромными, даже больше меня, и одной тыквой можно целую неделю всю семью кормить.

– Да, очень похоже на дедушку Дэйва. А скажи, кто такой этот Bad Dad?

Аоифе нахмурилась и посмотрела на меня.

– Место, где ты живешь, глупый!

– Багдад. Баг-дад. Только я там не живу. – Господи, хорошо, что хоть Холли этого не слышит! – Я там просто работаю. – Я представил себе Пегаса над «Зеленой зоной», потом его изрешеченный пулями труп, стрелой летящий на землю, и радостных юных республиканцев, которые жарят мясо Пегаса на решетке. – Но я же не вечно буду там находиться.

– А мамочка хочет стать дельфином, – сказала Аоифе, – потому что дельфины умеют хорошо плавать, знают много слов, всегда улыбаются и очень верные. А дядя Брендан хочет быть вараном с острова Комодо, потому что в Совете Грейвзенда есть такие люди, которых ему хочется сперва укусить, а потом разорвать на мелкие кусочки; он говорит, что комодские вараны всегда так делают, чтобы удобней было глотать. Тетя Шэрон хочет быть совой, потому что совы мудрые, а тетя Рут – морской выдрой, каланом, и весь день плавать на спине у берегов Калифорнии, а потом встретить Дэвида Аттенборо[133]. – Мы достигли уже той части пирса, где он, расширяясь, как бы окаймлял местную сводчатую галерею с магазинами. Огромные буквы «БРАЙТОНСКИЙ ПИРС» очень прямо стояли между двумя покосившимися государственными флагами Великобритании. Галерея была еще закрыта, так что мы двинулись дальше по боковой дорожке. – Ну, и каким животным ты бы хотел стать, папочка?

Мама частенько называла меня «бакланом», а потом, уже став журналистом, я частенько получал всякие неприятные клички вроде «стервятника», или «жука-навозника», или «коварной змеи»; а одна девушка, которую я когда-то знал, называла меня «своим псом», но отнюдь не в социальном контексте.

– Кротом, – сказал я.

– Почему?

– Они отлично умеют рыть норы и залезать во всякие темные места.

– А зачем тебе рыть норы и туда лезть?

– Чтобы узнавать разные интересные вещи. Впрочем, кроты и еще кое-что отлично умеют делать. – Я поднял руку, согнув пальцы, как когти. – Например, щекотать.

Но Аоифе склонила голову набок – ну просто уменьшенная копия Холли! – и заявила:

– Если ты будешь меня щекотать, я описаюсь от смеха, и тебе придется стирать мои штаны!

– Ладно. – Я сделал вид, что пошел на попятный. – Вообще-то, кроты не щекочутся.

– Мне тоже так кажется.

Она это сказала так по-взрослому, что мне стало страшно: ее детство, эту чудесную книгу, я мгновенно пролистываю, вместо того чтобы читать вдумчиво и неторопливо.

За крытой галереей дрались чайки, выхватывая друг у друга куски жареной картошки, вывалившиеся из разорванного пакета. Эти птицы – самые настоящие ублюдки, терпеть их не могу. По центру пирса до самого его конца тянулся ряд самых разнообразных ларьков и лавчонок, но возле них было пусто, и я невольно обратил внимание на идущую нам навстречу женщину, потому что все вокруг нее было как бы не в фокусе. Странно. Мне показалось, что она примерно моих лет, плюс-минус сколько-то, и довольно высокая, хотя и не чересчур. У нее были очень светлые волосы, слегка отливавшие на солнце золотом, темно-зеленый бархатный костюм цвета того мха, что обычно растет на могилах, и невероятно модные солнечные очки цвета бутылочного стекла, какие здесь будут носить, наверно, еще только лет через десять. Я тоже надел темные очки. Она привлекала внимание. Она вообще невероятно привлекала. Она явно не принадлежала к тому же классу, что и я; она вообще не принадлежала ни к какому классу; рядом с ней я чувствовал себя неряшливым, грязным, я чувствовал, что изменяю Холли, и думал: нет, вы только посмотрите на нее! Боже мой, какая она изящная, гибкая, все понимающая, словно излучающая свет…

– Эдмунд Брубек? – произнесла она темно-алыми, как вино, устами. – Клянусь жизнью, это ведь вы, не так ли?