– Аоифе!
Моя дочь совсем побагровела и еще громче выкрикнула:
–
Я уже готов был испепелить ее за бранное слово – но почему, собственно, моя дочь обозвала меня курдом?
–
– Агги так говорит, когда очень сердится, но Агги все равно в
Она вырвалась и одна ринулась обратно по пирсу. Ну ладно, не особенно страшное польское ругательство и небольшая попытка эмоционального шантажа, пользоваться которым она, возможно, научилась у Холли. Я пошел следом.
– Аоифе! Вернись!
Аоифе обернулась и дернула за нитку свой воздушный шарик, словно собираясь его отпустить.
– Ну давай. – Я знал, как обращаться с Аоифе. – Но предупреждаю: если ты отпустишь шарик, я
Аоифе скорчила совершенно «гоблинскую» рожу и – к моему удивлению и огорчению – тут же отвязала шарик. Он улетал все выше и выше, серебристый на фоне голубого неба, а сама Аоифе, поглядев ему вслед, разразилась бурными рыданиями, то нараставшими, то ненадолго затихавшими.
– Я тебя
И Аоифе, крепко зажмурившись, набрала в легкие – легкие шестилетней здоровой девочки – побольше воздуха, и, думаю, ее горестный вопль слышало пол-Сассекса.
Господи, забери меня отсюда! Куда угодно.
Куда угодно – мне всюду будет хорошо.
Насер высадил меня у Ворот ассасинов, но не слишком близко: никогда ведь не знаешь, кто следит за теми, кто подвозит иностранцев; к тому же охранники у ворот в случае чего, не задумываясь, начинают стрелять, ублюдки несчастные.
– Я позвоню тебе после пресс-конференции, – сказал я Насеру. – А если не будет мобильной связи, то просто встреть меня здесь в одиннадцать тридцать.
– Отлично, Эд, – ответил мой верный помощник. – Азиза я привезу. А ты скажи Климту, что все иракцы его просто обожают. Серьезно. Мы построим ему большой памятник с очень большим членом, который будет указывать как раз на Вашингтон.
Я хлопнул рукой по крыше, и Насер уехал. А я прошел оставшиеся до ворот пятьдесят метров – мимо бетонных блоков, выложенных, как на слаломной трассе, мимо воронки от январской бомбы, которую так толком и не засыпали: полтонны пластида, смешанного с осколками от артиллерийских снарядов, – двадцать человек погибло на месте и еще шестьдесят было искалечено. Олив тогда использовала сразу пять из сделанных Азизом фотографий, да еще и «Washington Post» заплатила ему за перепечатку.
Очередь к Воротам ассасинов в ту субботу оказалась не такой уж страшной: передо мной стояло около пятидесяти иракских штатных сотрудников, кое-кто из вспомогательных служб и несколько резидентов, еще до вторжения проживавших здесь, в нынешней «Зеленой зоне». Все они выстроились по одну сторону от ослепительно-яркой арки, увенчанной огромной грудью из песчаника с торчащим соском. Передо мной стоял какой-то парень из Восточной Азии, и между нами, естественно, завязался разговор. Мистер Ли, тридцать восемь лет, держал в «Зоне» китайский ресторан – никому из иракцев здесь не разрешалось даже приближаться к кухне из боязни массового отравления. Ли сообщил, что встречался с оптовым торговцем рисом, но стоило ему выяснить, чем занимаюсь я, как его английский загадочным образом резко ухудшился, мои надежды на материал «Из Цзюлуна в Багдад» мгновенно испарились, и я стал думать, как мне спланировать предстоящий день. Наконец подошла моя очередь, и меня препроводили в туннель из пыльного брезента и колючей проволоки. Секьюрити во «Взрывной зоне» теперь вели себя весьма либерально и вежливо в отличие от бывших гуркских стрелков, которыми обычно укомплектовывали КПП номер один и которых теперь заменили бывшими полицейскими из Перу, вполне готовыми рисковать жизнью ради четырехсот долларов в месяц. Я предъявил журналистский пропуск и британский паспорт, меня всего ощупали, а оба мои диктофона тщательно обследовал капитан, явно страдавший каким-то кожным заболеванием – сухие чешуйки кожи так и сыпались с него на мою аппаратуру.
