Простые смертные полностью

Из лифта вышел пожилой китаец в розовой рубашке фирмы «Lacoste», в брюках цвета шоколадной помадки и в туфлях для гольфа. С ним под руку шла модельной внешности блондинка в неглиже, сшитом, как мне показалось, из паутины и золотых монет; на лице у нее был совершенно инопланетный мейкап, а больше на ней, пожалуй, ничего не было. Пара свернула за угол, и Холли сказала:

– А может быть, она его дочь?

– Что вы имели в виду, когда сказали, что это видение «потом никогда не менялось»? – спросил я.

Я думал, что Холли скажет, что ей очень жаль, что она завела разговор на эту тему, но она сказала:

– В Картахене, во дворце президента, у меня возникло точно такое же ощущение. И я слышала те же самые слова. И на острове Роттнест тоже. Еще до того, как я стала… как моими устами заговорили другие, уже умершие… И теперь будет то же самое, если я настроюсь на вашу волну. Я проделала фокус с монеткой, чтобы вас подготовить, чтобы вы серьезно отнеслись к этому странному видению «спираль – паук – одноглазый»: вдруг когда-нибудь… – она пожала плечами, – …все это окажется соответствующим действительности?

Лифты тихо гудели в своих турбошахтах.

– Но какой смысл в этих ваших «уверенностях», – спросил я, – если вы, черт возьми, настолько в них не уверены?

– А, этого я не знаю, Криспин. Я же не какой-то там оракул. Если бы я могла прекратить эти проклятые видения, я бы немедленно это сделала!

Я не успел подумать, как неосторожные, глупые слова сами сорвались у меня с языка:

– Ну что ж, по крайней мере, вы неплохо на них заработали.

За пять секунд на лице Холли сменилось несколько выражений: она была потрясена, оскорблена и разгневана.

– Да, я написала «Радиолюдей»! Это было глупо, глупо, но я думала, что если Жако жив и находится где-то там… – она сердито махнула рукой в сторону бескрайнего города за окном, – то, может быть, он это прочтет или кто-то, возможно, узнает его по описанию и свяжется со мной. Шансов, конечно, было чертовски мало, и Жако, скорее всего, был давно мертв, но я должна была попытаться. Но меня действительно посещают «уверенности», и я их терплю, и я живу несмотря ни на что. Не надо говорить о том, что я извлекаю из них выгоду. Не смейте, черт возьми, так говорить, Криспин!

– Да. Простите меня, – я даже глаза закрыл. – У меня просто нечаянно вырвалось… Я…

Господи, сколько же я совершил преступлений, сколько неверных поступков! Когда же, будь я проклят, все это началось?

Я услышал, как дверцы лифта закрылись, и открыл глаза. Молодец, добился своего! Она ушла.

Едва переставляя ноги, я дотащился до своего номера и тут же отправил Холли эсэмэс с извинениями. Я решил, что завтра утром, когда мы оба выспимся, я позвоню ей, извинюсь еще раз как следует, и мы с ней встретимся за завтраком. На ручке двери моего номера 2929 висела чья-то черная сумка с любовно вышитыми на ней золотой нитью рунами. Кто-то прямо-таки всю душу вложил в эту вышивку. В сумке лежала книга, которая называлась «Ваш последний шанс»; автор – некая Солей Мур. Никогда о ней не слышал. Или о нем. Я сразу понял, что это полное дерьмо. Ни один настоящий уважающий себя поэт не проявил бы такой тупости и не стал бы воображать, что я стану читать невесть кем подсунутые мне сонеты только потому, что их положили в расшитую золотом сумку. Интересно, как эта особа узнала номер моей комнаты? Мы же в Китае. Взятка, разумеется. Причем полученная отнюдь не в шанхайском «Мандарине». А впрочем, какая разница? Я чувствовал себя невыносимо – чертовски, чудовищно! – усталым. Вот сейчас войду к себе в номер, подумал я, швырну эту книжонку вместе с распрекрасной сумкой в мусорную корзину, где уже валяется немало скопившихся за день отходов, с наслаждением облегчу свой измученный мочевой пузырь, заползу в постель, и сон засосет меня, как отверстие в ванне воду…