– Возбудим. А послезавтра об этом будет написано в здешней газете. На общем собрании вы тоже будете говорить правду, ибо я не исключаю возможности, что Кротов познакомился, помимо вас, с кем-нибудь из продавцов. Кто из ваших женщин одинока, обойдена, так сказать, мужской лаской? Называйте, чтобы мне не ходить лишний раз в кадры, вы своих работников лучше знаете...
– Неужели вы думаете...
– Думаю, думаю, говорите.
– Ира Евсеева одинока... О з а б о ч е н а... Как все одинокие...
– Не все, – не сдержавшись, отрезал Костенко.
Кротова подняла на него глаза – запавшие, потухшие, ответила жестко, даже гримаса перекосила лицо:
– Все.
– Позвольте не согласиться.
– Все, – упрямо повторила Кротова. – Ясно вам, все?!
– Только истерики не надо.
– Не изрекайте глупостей – истерик не будет! Вы, кстати, велели мне на собрании говорить правду... И про него тоже?
– Вы зачем так?! Вы понимаете, какую правду я имел в виду! Признаете, что держали в сейфе кольца и броши стоимостью в двадцать семь тысяч; да, хотели помочь торгу с выполнением плана квартала, чтобы сотрудников не лишать премии, – вот какую правду я имел в виду...
– Врача можете пригласить?
– Какого врача? – не понял Костенко.
– Психиатра.
– Что, не можете собою владеть? Не отвечаете за свои поступки?
– Вы предвзято думаете о людях. Климакс у меня, простите, климакс. И я могу сорваться. Поэтому прошу о помощи. Чтобы мне дали какое-нибудь лекарство или укол сделали, я не знаю, что в этом случае может помочь...
– Хорошо. Я это устрою. И повторю еще раз: психиатр психиатром, а судьба вашей дочери, жизнь, говоря точнее в ваших руках, и здесь никакой психиатр не поможет и ничем не оправдаетесь. Я, быть может, жестоко говорю, но я намеренно говорю так, чтобы вы не думали, будто я с вами играю. Я веду с вами дело в открытую. Мы сейчас связаны воедино. Или вам жаль капитана?
Она снова вскинула голову:
– Да. Мне жаль. Мне его очень жаль...
– Несмотря на то, что я вам о нем рассказал?
– Вы рассказали... А я привыкла глазам верить.
– Через час меня сменит коллега, он уже выехал из Москвы, он покажет вам несколько фотографий...
– Трупов? Или то, как их разрубал капитан?
– Слушайте, вы намерены нам помочь? Или нет? Скажите правду, я стану искать другой выход, и я его найду, но вы потом не сможете смотреть людям в глаза.
– Я вынуждена вам помогать, – устало ответила женщина, – потому что вы действительно очень жестоко сказали о судьбе Лены...
– Дочь?
– Кто же еще, конечно, дочь...
...Костенко передал руководство группой Тадаве; выехал в Москву; связался с Сандумяном, попросил поднять в аэропорту данные на пассажиров, – всех без исключения, – вылетавших сегодня из Адлера, по возможности установить этих пассажиров по номерам паспортов, особенно уделить внимание тем, кому паспорт выдан недавно, с изменением фамилии, возможно взял женину. От Кротова можно ждать неожиданностей, необходимо быть во всеоружии, уйдет два дня – так на так, а в берлинских архивах, считает Пауль Велер, есть что-то такое, что поможет рассчитать на будущее возможные ходы гада...
...Позвонив в Берлин, Костенко сказал Паулю, что вылетает дневным рейсом, попросил забронировать обратный билет на послезавтра, на утренний рейс, и поехал домой.
– Где Арина? – спросил Машу, снимая плащ; Костенко умел точно угадывать – дочь дома или нет ее; все чаще и чаще, возвращаясь, не заставал – то у подруги, то в кино, то где-то у приятелей собрались.
– Сказала, что у Любы. Но мне кажется, она в гостях у Нади, там часто бывает Арсен...
– Я ему голову отверну, этому Арсену.
– Нельзя, – ответила Маша. – Сделать кофе?
– Сделай. Чемодан собрала?
– Да.
Костенко увидел большой красный чемодан в столовой, сказал раздраженно:
– Эту громилу я не потащу.
– Он пустой, Слава.
– Тем более.
– Может, ты купишь чего-нибудь... Иришка тебе маленький списочек составила, обуви хорошей мало...
– Ничего не куплю, Маша. Я послезавтра буду обратно, сердце что-то скребет, не до покупок... Сходишь в «Березку», если я успею на сертификаты поменять, не сердись...
Костенко прошел на кухню, сел на свое обычное место, возле телефона; чтоб не бегать в столовую, провел параллельный аппарат, звонили часто; Маша опустилась перед ним на колени, стала привычно расшнуровывать туфли – ноги опухли; он устало пролистал газеты, не очень-то, в общем, понимая, о чем пишут, мысли были в д е л е.
– Кто он все-таки такой, этот Арсен? – спросил Костенко, когда Маша, поднявшись, вышла в переднюю, чтобы почистить его туфли, с детства любила это занятие, деду чистила, как истинный айсор.
– По-моему, сукин сын, но чем чаще мы с тобою станем это говорить Арине, тем больше у него шансов на успех.
– Сострадание к оскорбляемому?
– Конечно. Он работает по Пушкину: «чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей», дразнит Арину, а она, дурочка, поддается. Когда у тебя самолет?
– Через полчаса надо выезжать... Но ты Аришке хоть что-нибудь объяснила?
