Протоколы советских мудрецов полностью

Недавно я видел кинофильм по повести Толстого «Казаки». И опять та же фальшь. Молодой дворянин прощается со своими собутыльниками в столице и уезжает на Кавказ, якобы в поисках каких-то идеалов. Там он встречает настоящих людей — казаков — и даже вроде влюбляется в простую казачку, воплощение здоровья и красоты. Но когда красавица-казачка наконец говорит ему «да», наш герой почему-то пасует и поспешно смывается.

Почему? Да потому, что Толстой вкладывает в своих героев свою собственную душу — душу педермота. В общем, Толстой морочит нам голову, выдавая ненормальных людей за нормальных.

Сейчас на Западе Солженицына сравнивают с Толстым. Да, кое-что общее есть. Например, в рассказе «Случай на станции Кречетовка» пышная красотка соблазняет героя в постель, но он упорно сидит и штудирует Карла Маркса. Тогда красотка встает из горячей постели и стоит перед героем голая, приглашая его вкусить все блага рая. Кто бы из вас здесь не соблазнился? Но герой Солженицына хватает книжку Карла Маркса и убегает на улицу. Какая политическая сознательность! И какая литературная примитивщина!

Эта навязчивая идея импотенции проходит во многих его вещах — и в «Круге первом», и в «Раковом корпусе». Его герои как будто лезут к женщинам, но в последний момент, когда героиня говорит «да», они почему-то пасуют и убегают. Типичная реакция импотентов.

Дело в том, что на таких людей полагаться нельзя. Они очень двойственны и двуличны. А потом оказывается, что это шизофреник или параноик. Напомню диагноз знаменитого психиатра Россолимо о Толстом: «Дегенеративная двойная конституция: паранойяльная и истерическая, с преобладанием первой» (Александра Толстая, «Отец», т. 2, с. 365).

«Севастопольские рассказы» и «Война и мир» — очень патриотические произведения. Казалось бы, что граф Толстой любит свою родину? А вот посмотрите, что он пишет в то же самое время в своих дневниках и в частной переписке:

«Противна Россия, просто ее не люблю», — это в дневнике от 6 августа 1857 года, после возвращения из Европы. А в письме Александрии Толстой от 18 августа того же года он пишет: «В России скверно, скверно, скверно… Поверите ли, что, приехав в Россию, я долго боролся с чувством отвращения к родине…» (А. Толстая, «Отец», т. 1, с. 153).

Приехав домой в Ясную Поляну, он пишет в своем дневнике от 8 августа 1857 года: «…Россия противна, и чувствую, как эта лживая, грубая жизнь со всех сторон обступает меня» (Полн. собр. соч., «Госиздат», т. 47, с. 150).

Побывав в Европе, где ему тоже не понравилось, Толстой пишет в своей записной книжке от 13/25 мая 1857 года, что «все правительства равны по мере зла и добра» и что «лучший идеал — анархия». (Там же, с. 208). Видите, что ему хочется — анархию! Вот такие-то графья и погубили Россию.

Сидевшие в аудитории члены советского правительства, слушая все это, думали: «Да-а, эти профессора из КГБ свое дело знают — как обеспечивать безопасность государства. Значит, потому они и Солженицына выкинули — чтобы он разводил свою критику и анархию за границей».

А генерал-профессор Руднев продолжал:

— Чтобы вы не подумали, что я занимаюсь развенчанием великих людей, послушаем теперь и другую сторону — американскую разведку ЦРУ. В их журнале «Мосты» (№6, Мюнхен, 1961, с. 209), в статье «Бес равенства» о Толстом пишется так: «Писатель был близок к сумасшествию, к самоубийству (это психическое потрясение Толстого убедительно разбирал тончайший наш философ-психолог Лев Шестов)…».

А вот что происходит с дочками графа-педермота Толстого Машей и Таней: «Бог лишил Машу детей. Проносив ребенка 7–8 месяцев, движение в ней прекращалось и ребенок умирал. Первый раз это объяснили случайностью, но то же повторилось и на второй, и на третьей беременности — дети рождались мертвыми, и то же самое при первой же беременности случилось с Таней».

Это пишет 13-е чадо Толстого Александра в своей книге «Отец», т. 2, с. 214. Глядя на все это, Александра Толстая осталась старой девой и вместо мужа завела себе подружку-еврейку Татьяну Шауфус. Обе взяли себе приемных детей. Откровенно говоря, это честнее того, что делал граф Толстой.