Он сказал, что ничего не знает относительно остальных статей обвинения, что безоговорочно верит в святые таинства и полагает, что и все остальные братья тоже в них верят. Его приняли в орден без испытательного срока (его у тамплиеров не было, как и в большей части других орденов), прием происходил за закрытыми дверями, и присутствовали на нем лишь несколько братьев. После вступления в орден ему велели подпоясывать нижнюю рубаху тонкой веревкой, которая считалась символом целомудрия. Он ни под каким видом не должен был открывать тайны ордена мирянам или даже другим братьям, которые при его приеме не присутствовали; нельзя было также рассказывать, что делалось на собраниях братства — это грозило наказанием. Исповедовался он три раза в год. Милостыню раздавали как обычно, три раза в неделю — по крайней мере в тех приорствах, где ему приходилось бывать. Он полагал, что приказы великого магистра и собрания братства соблюдались в ордене повсеместно, в том числе и в заморских странах, а еще он слыхал, что великий магистр и другие руководители ордена признались в неких ошибках. Полленкур, видимо, к этому времени полностью взял гёбя в руки и был полон решимости, о чем свидетельствует протокол: «Когда его спросили, знает ли он о каких-либо ошибках и прегрешениях ордена, он ответил, поклявшись собственной душой, что не знает и даже не слышал ничего подобного до своего ареста». И далее сказано: «Он желает и далее оставаться при своем мнении, что бы ни случилось, ибо желает прежде всего спасти свою душу, а не тело».
Однако при своем мнении Жан де Полленкур оставался недолго: во вторник 12 февраля он попросил, чтобы комиссия снова выслушала его, и сказал, что «солгал… в прошлую субботу, то есть совершил клятвопреступление, и на коленях просил у комиссии прощения». Однако члены комиссии нашли, что после подобных вывертов верить ему вряд ли возможно.
И все же он попросил Жана де Жанвиля и его помощников снова доставить его на заседание комиссии, ибо в первый раз кое о чем сказать забыл, и признался, что во время вступления в орден отрекся от Бога и плюнул рядом с белым серебряным крестом по приказу приора, который объяснил ему, что таковы правила. Еще он припомнил, что приор также сказал, что если кто-либо из тамплиеров «пожелает вступить с ним в греховную связь и попросит его об этом, он должен стерпеть это, ибо таковы правила братства». Однако ему позволено было не участвовать в обряде с непристойными поцелуями. Он заявил, что подобные преступные деяния совершаются в ордене повсеместно и он сам видел, как это делалось, когда в братство принимали Филиппа де Манена. Теперь он отрицал даже то, что во время его собственного вступления присутствовал священник Жиль де Ронтанж, и заявил, что сказал об этом «по ошибке» и по совету других. По-видимому, Полленкур знал, что Жиль де Ронтанж находится неподалеку, его легко вызвать на слушания, и он может ему возразить. Он также сказал, что слышал о ка-
10-929 ком-то коте, появлявшемся во время собраний тамплиеров. И наконец, изрек, что «даже если орден тамплиеров не будет уничтожен… он все равно больше не желает в нем оставаться, поскольку это дурной орден»58.
Случай с Жаном де Полленкуром — яркое свидетельство того, сколь мало оставалось надежды у немногочисленных защитников ордена. Полленкура явно запугивали, а возможно и пытали, в течение тех трех дней, что миновали после его первого допроса, и делали это люди, прекрасно осведомленные о том, что именно он говорил перед комиссией, хотя разглашать тайну показаний было запрещено. Даже единственному живому свидетелю, который мог бы подтвердить истинность его слов, был надежно заткнут рот: Жиль де Ронтанж был подкуплен и пообещал молчать и в дальнейшем придерживаться первоначального признания, за что ему было обещано существенное смягчение приговора, вынесенного советом Реймса59.
