— Ну, вы же понимали, в чем состоит наша трудность, — сказал Роджер. — Любой писатель, актер или музыкант в стране — левак.
— Это правда, что консервативные голоса в искусстве представлены недостаточно, — сказал Эмерик. — Вот поэтому важно давать слово тем, кто таков и есть. Или был.
— Так кто же прилетит из Венеции? Джеффри Арчер? Эндрю Ллойд Уэббер?[28]
— Скажите мне, — произнес Эмерик, спокойно пропуская подначку мимо ушей, — слыхали ли вы о писателе Питере Кокерилле?
Кристофер помедлил. Имя казалось очень-очень смутно знакомым, но вспомнить, где прежде его слышал, он не мог.
— Боюсь, нет, — сказал он. — Вам придется меня просветить.
— Я тут задумался, — сказал профессор Куттс. — Он был довольно интересным романистом, писал в 1980-е. Вы упомянули, эм, «салоны», а поскольку его однажды приглашали докладчиком, я подумал, что вы, быть может, оказались среди публики.
— А… нет. Я не присутствовал — на той встрече. — Кристофер нахмурился. — Впрочем, кое-кто из моих друзей мог там оказаться. И вот сейчас я припоминаю, что он тогда произносил это имя.
Эмерик исторг горестный вздох.
— Я тоже, так вышло, тогда не смог присутствовать. Чрезвычайно прискорбно, я был… серьезнейше нездоров в тот вечер. Всегда сожалел об этом. Вы, значит, никогда его не читали?
Кристофер покачал головой.
— Что ж, рекомендую. Большинство считает «Адское вервие» его лучшей работой. Впрочем, последний его роман тоже замечателен. Перемена вектора — и значительный художественный эксперимент. Хотя чтение отнюдь не уютное.
— Что ж, предвкушаю его выступление, — сказал Кристофер. — Полагаю, он уже в летах.
— Увы, он явится не лично. Питер Кокерилл умер давным-давно. Всего через несколько лет после своего визита в Святой Стефан. Он покончил с собой.
— Понимаю. Какая трагедия. — Кристофер не знал, как еще отозваться на эти сведения с давностью не в один десяток лет. — Тогда… не понимаю… кто же будет выступать завтра после обеда?
— Профессор Ричард Вилкс. Ведущий в мире специалист по Кокериллу. Он преподает в Университете Ка-Фоскари. Профессор выступит с речью под названием… — Эмерик посмотрел на экран телефона и в него несколько раз потыкал, — «Мастер переизобретения. Темы обновления в романах Питера Кокерилла и их важность для консервативного движения».
— Что ж, это, во всяком случае, освежит общий настрой, — сказал Кристофер, про себя прикидывая, как воспримут подобную речь пылкие экономические либертарианцы, коих среди публики было, судя по всему, большинство. (К слову, о пыле — комментатор из «Новостей ВБ» и колумнист из «Шипастого» к этому времени уже покинули бар, чтобы продолжить свои занятия где-то в другом месте.) — Не известна ли вам случайно причина его самоубийства?
Эмерик улыбнулся наивности этого вопроса.
— Как вы, я уверен, понимаете, это очень сложное явление, редко подлежащее какому-то одному толкованию. На этот счет есть несколько теорий. Мы знаем, что к недостатку признания своих работ он относился с очень, очень большой горечью. С удовольствием могу вам сказать, что уже несколько лет наблюдается заметное возрождение интереса к нему — не в последнюю очередь благодаря усилиям профессора Вилкса. Однако тогда, в середине 1980-х, когорта молодых писателей выглядела совершенно иначе — Рушди, Исигуро, Макьюэн и так далее, — и все внимание доставалось им. Кокерилл чувствовал, что заслуживает того же и его карают за его политические взгляды. Он, знаете ли, отказывался гнуть модную антитэтчеровскую линию. Именно поэтому его и стоит читать. Если ничто из написанного мною вас не убедило, быть может, это удастся его романам. Мировоззрение, которое я пытался облечь в слова в своих очерках, он излагал в форме художественного повествования. Важность семьи, Бога; чувство национального единства и принадлежности. Он был редчайшим зверем — настоящим писателем и настоящим консерватором. Я считаю нас с ним во многих смыслах родственными душами.
— А ты? — спросил Кристофер, поворачиваясь к Роджеру Вэгстаффу. — Тоже поклонник?
— Не могу сказать, что читал его, если честно.
— Почему меня это не удивляет?
Сказано это было без выражения, вполголоса, словно бы самому себе. Тем не менее Роджер, к удивлению Кристофера, клюнул на живца.
— Не знаю, Кристофер. И
— Ну, едва ли это вообще твое, верно?
— Мое?
— Мало похоже на твою политическую философию.
—
— То, что вы, ребята, затеваете последнее время, никакого отношения к консерватизму не имеет.
— «Вы, ребята»?
— «Процессус». Он, похоже, сейчас и есть более-менее главный двигатель всех инициатив британского правительства.
— Ой, ну и фантазер же ты, Сванн. И всегда таковым был.
— Я просто силюсь отыскать хоть какую-то связь между тем, что сказал Эмерик публике сегодня утром, и тем, о чем вы все толковали весь остаток дня.