Развернутым фронтом рота перешла в атаку. Громовое «ура» сняло скрытый страх и медлительность. На «противника» оно действовало угнетающе, вносило в его ряды смятение.
Солдаты отделения Бретшнейдера следили, чтобы зрительная связь между ними не прерывалась. Умело используя для укрытия каждую складку местности, каждый куст, каждую канаву, они поддерживали друг друга огнем. Цепи «противника» дрогнули.
— Вторая и третья роты — «отлично», — с удовлетворением оценил полковник на наблюдательной вышке.
Он дал знак сопровождающему его офицеру. Тот поднял ракетницу. Три светящихся зеленых шара прочертили в небе над учебным полем белые дымные полосы. Первая учебная задача была выполнена. Бронетранспортеры и танки наступающих и обороняющихся в общей колонне двигались вместе к лесу на западной окраине пустоши.
Запах бензина, пота и горохового супа носился в воздухе. Друзья из отделения Бретшнейдера расположились вместе и молча черпали из котелков горячий суп.
— Кто не любит сало, может отдать его мне, — объявил Михаэль Кошенц.
Хейнц Кернер и Бруно Преллер, выловив в своих котелках белые куски сала величиною со сливу, передали их здоровяку. Рядом с Андреасом Юнгманом расположился Йохен Никель. Он пьет густой суп, как бульон, и даже, кажется, картофель глотает не разжевывая.
— Слушай, когда ты бросился к этой коробке, я страшно испугался! А ты молодец! Я не ожидал от тебя этого. Честное слово!
— Я и сам не ожидал, честно! — сухо ответил Андреас. Грудь его распирало от счастья, но никто не должен был видеть, как он рад и горд. Он как бы вырос на пару сантиметров.
— Все же я не удрал бы, — промолвил Йохен Никель. Он подмигнул и показал большим пальцем в сторону Эгона Шорнбергера: — Подняться и убежать — никогда! Лучше наложить в штаны.
— Мне кажется, я тоже бы не выдержал, — промолвил Хейнц Кернер, который до того сидел молча, прислушиваясь к разговору. — Представь себе, этот ящик прет на твою щель, и если он не свернет направо или налево… Надавит — и будешь тогда как зубная паста в тюбике. Кусок мяса!.. Нет!
— Кто знает, — вмешался в беседу Бруно Преллер, — в боевых условиях неизвестно что сделаешь, чтобы выжить.
Андреас Юнгман кивнул. Йохен Никель скреб ложкой в котелке. Хейнц Кернер задумчиво теребил губу. Бруно Преллер оставил на несколько мгновений свою ложку в покое и посмотрел на танки, на которых сейчас сидели их экипажи и деловито расправлялись с тем же гороховым супом. Некоторые из них сдвинули свои черные защитные шлемы на затылок.
— В боевой обстановке я бы вел себя иначе, — заявил Эгон Шорнбергер. Он не поднимал взгляда, ел медленно и без аппетита. — Честное слово.
Андреас пожал плечами. Он понимал, что Шорнбергер страдает от случившегося с ним.
Йохен Никель не испытывал к Эгону сострадания.
— Конечно! — заявил он важным тоном. — У кого имеется танкобоязнь, тот преодолеет ее лишь в боевых условиях. И наш абитуриент, конечно, тоже. — И он захохотал. Его смех был похож на лай. Он прекратил смеяться лишь тогда, когда заметил, что никто его не поддерживает.
— Командиров взводов и отделений к командиру роты! — послышалось в лесу.
Карл Хейнц Бретшнейдер поспешно выскреб остатки из своего котелка и оглянулся. Он заметил Эгона Шорнбергера, который шел мыть котелок.
— Солдат Шорнбергер, вымойте, пожалуйста, и мой! — Унтер-офицер протянул ему пустой котелок.
Эгон Шорнбергер помедлил. «Я же не судомойка», — подумал он. Тем не менее он с отвращением взял котелок.
Бретшнейдер поблагодарил и уже на ходу обернулся:
— Кстати, вопрос с расчетом боевой пружины: усилие равно модулю сжатия, помноженному на диаметр плюс учетверенный путь пружины… — Он немного подумал, прежде чем продолжить. — Да, помножить на средний диаметр витка и на утроенное число витков пружины… Запомнили? Вот так-то!
И он пошел дальше. Шорнбергер две-три секунды стоял с открытым ртом.
— Товарищ… товарищ унтер-офицер! — наконец позвал он командира отделения.
Бретшнейдер еще раз обернулся, усмехнулся и назидательно поднял вверх палец.
— Сначала, конечно, нужно рассчитать модуль движения, — громко закончил он. — Я вам все напишу… Сегодня вечером или завтра.
«Этот, если вздумает, может огорошить так, что не обрадуешься», — подумал Эгон Шорнбергер.
Андреас Юнгман и Бруно Преллер тоже пришли мыть котелки и ложки. Они продолжали какой-то свой разговор, не замечая Шорнбергера.
— Я, собственно, ему даже благодарен, — промолвил Андреас.
— Кому, Эгону? Брось ты. Ему это было нужно, как воздух… Тоже еще, благодарен!
— Это бывает необходимо каждому, Бруно.
— Что? Как в Дамаске, где Савла приняли за Павла.
— В одну минуту из тебя выплескивается наружу все, что в тебе было, — продолжал Андреас, который не был силен в библейских сказаниях. — Это мгновения, во время которых ты познаешь самого себя до последней мельчайшей частицы. Понимаешь? Ситуация, в которой ты видишь, на что способен, вот что я тебе скажу.
— И ты думаешь, это верный способ познать самого себя?.. Тише, он здесь!
