Он громко захохотал, но поддержали его шутку лишь немногие. Только когда Бруно Преллер наивно спросил, о каких пилюлях идет речь и зачем они Кошенцу, раздался громкий смех. На шум внезапно появился унтер-офицер Бретшнейдер. Как только он, стройный, даже скорее худой, черноглазый, загорелый, возник в дверях, сразу же воцарилась тишина. Что касается дисциплины, тут Бретшнейдер не давал никому ни малейшей поблажки. Четырнадцать месяцев его отделение считалось лучшим в роте, и он не хотел уступать первенства.
Прошлую субботу Йохен Никель три раза вынужден был приводить в порядок свою тумбочку, прежде чем Бретшнейдер дал ему увольнительную. За столом нужно чистить оружие, а не заниматься шуточками. В субботу вновь только треть личного состава сможет получить желанные увольнительные.
Унтер-офицер Бретшнейдер прошел вдоль столов, проверяя на выборку качество чистки оружия, не нашел, к чему придраться, и закурил сигарету, которую он уже с час как загасил. И тут он заметил Михаэля Кошенца с его двумя разобранными автоматами и взглянул на часы. В связи с приездом жены он освободил Андреаса Юнгмана от службы на полчаса. Время уже истекло.
С Юнгманом это впервые. Обычно он образцово исполнял служебный долг, за что не раз поощрялся командиром взвода. В первые два месяца службы таких успехов достигали немногие. Бретшнейдер подумал, что солдат не рассчитал время на путь от комнаты для посетителей до казармы, и решил подождать еще десять минут. Унтер-офицер надеялся, что не ошибся в Юнгмане. Он затянулся сигаретой. Разносы и дисциплинарные взыскания — это не шутка. Приходится доискиваться до их причин целыми днями, и это портит ему не только аппетит, но и сон. Особенно досадно, когда нарушения дисциплины совершают такие, как Юнгман. Тем не менее командир твердо решил опоздание более чем на десять минут рассматривать как дисциплинарный проступок. Его принцип — на военной службе нет мелочей, которые выходили бы из поля зрения начальников всех степеней, — должен быть выдержан также и в отношении Юнгмана. Если он не возвратится через восемь минут, о его увольнении в городской отпуск в субботу не может быть и речи.
Унтер-офицер Бретшнейдер не заметил, как за его спиной солдат Шорнбергер состроил гримасу. Командир отделения вышел: из комнаты, прошел по коридору на лестничную клетку и остановился у окна. Там он достал портсигар. Все его попытки бросить курить до сих пор были тщетными, так как промахи подчиненных, переживания в связи с этим вновь заставляли его хвататься за сигарету. Теперь он перешел на самокрутки и за их счет снизил количество выкуренных за день сигарет с тридцати до десяти, самое большее пятнадцати. Иногда, правда, число их вновь увеличивалось, так как его мастерство в изготовлении самодельных «сигар» все возрастало. Он стал их делать, как на фабрике, в особенности если табак не крошился…
Тишину на лестничной клетке нарушали лишь звуки веселой мелодии, вступавшей в резкий контраст со строгой деловой обстановкой, господствовавшей вокруг. Звуки доносились из подвального помещения. Кто-то там опять играл на гобое. Унтер-офицер Бретшнейдер выдохнул табачный дым в открытую форточку и прислушался. Он еще ни разу в жизни не был на концерте, но эта музыка ему нравилась. Это, очевидно, явилось причиной того, что он, к удивлению своей жены Рут, в последнюю получку купил долгоиграющую пластинку с записью Первого концерта для фортепиано с оркестром Чайковского. Толкнул его на этот шаг гобоист. До этого в шкафу Бретшнейдера стояли только пластинки со шлягерами, комическими пьесами и сказками.
«В следующем месяце куплю Гайдна», — решил командир отделения, покачивая головой в такт мелодии.
Андреас Юнгман стремительно вбежал по лестнице. Он с некоторым запозданием заметил унтер-офицера, вытянулся по стойке «смирно» и доложил, как требовалось по уставу: «Солдат Юнгман…» Он не закончил: Бретшнейдер энергичным взмахом руки прервал его.
— Все в порядке, — прошептал он, взглядом приказывая соблюдать тишину. — Вы слышите?
— Вагнер, — прошептал Андреас Юнгман.
— Гайдн, — поправил его Бретшнейдер.
— Это играет Кернер. Безукоризненно.
Его восторг был неподдельным. Они стали слушать вдвоем, но мысли Андреаса были далеко отсюда. «Я должен завтра утром поговорить с лейтенантом Винтером, — думал он. — Если получу день отпуска, я успею. В моем распоряжении будет 24 часа. Я смогу спокойно поговорить с Дорис. Звонить не имеет смысла. По телефону все это прозвучит отчужденно и холодно. Нет, я хочу видеть ее лицо, ощущать ее реакцию на каждое слово. Пока я с нею, она не отправится ни в какую больницу. И когда я сяду в поезд, чтобы ехать обратно, я должен быть уверен, что она трезво смотрит на вещи. Мне необходимы один день и ночь. Этого вполне достаточно. Нужно бы спросить Лаппен-Калле, каковы, по его мнению, мои шансы на краткосрочный отпуск».
Под Лаппен-Калле имелся в виду Карл Хейнц Бретшнейдер.
Наверху лестничной клетки становилось шумно. Хлопали двери, шаркали подошвы, раздавались голоса:
— Дурная башка, смотри лучше!
— Только на втором ряду.
