Недавние сражения и дебаты в западных демократиях вокруг довольно-таки умозрительного понятия мультикультурализма служат подпиткой для дискуссий об историях меньшинств. Эти дискуссии появились после второй мировой войны, и историческое письмо стало частью дискурса «политики и производства идентичности». Так во всех демократических странах возник вопрос, включать ли в национальную историю истории ранее исключенных групп. В 1960-е годы этот список обычно содержал названия несколько субалтерных групп и классов, таких как бывшие рабы, рабочий класс, узники и женщины. Такой метод исторического письма стал известен в семидесятые годы как «история снизу». Под давлением растущего запроса на дальнейшую демократизацию академической истории в семидесятые и восьмидесятые список был расширен за счет включения так называемых этнических групп, туземных народов, детей и пожилых, геев, лесбиянок и других меньшинств. Выражение «история меньшинств» стало отсылать к множественному прошлому всех этих групп, от имени которого демократически настроенные историки боролись с исключениями и умолчаниями в базовом национальном нарративе. Официальные или официально одобренные трактовки национального прошлого во многих странах подверглись критике сторонниками истории меньшинств. Чтобы подвергнуть сомнению единые национальные нарративы, использовалась и постмодернистская критика «больших нарративов». Можно сказать, что истории меньшинств отчасти олицетворяют борьбу за инклюзию и представительность, свойственные либеральным и представительным демократиям.
Истории меньшинств сами по себе не обязаны поднимать фундаментальные вопросы о предмете академической истории. Практикующие академические историки больше озабочены различением между хорошими и плохими работами, чем вопросом о принадлежности того или иного фрагмента прошлого. Иногда предполагается, что плохие исторические работы дают почву плохой политике. Как сказал Эрик Хобсбаум, «плохая историческая работа – это не безобидная история. Это опасно»[256]. Предполагается, что «хорошие исторические работы» обогащают субъективную ткань истории и делают ее более репрезентативной по отношению к обществу в целом. «Истории меньшинств», изначально задуманные в оппозиционном ключе, могут в конце концов оказаться дополнительным примером «хорошей истории». Трансформация некогда оппозиционной истории меньшинств в «хорошие исторические работы» иллюстрирует, как работает механизм приобщения в академической истории.
Процесс обретения текстами канонического статуса в рамках академической истории в англо-американских университетах отличается от соответствующего процесса на кафедрах английского языка и литературы. История – это предмет, преимущественно сосредоточенный на мастерстве нарратива. В общепринятый исторический дискурс может быть включен любой рассказ о прошлом, если получены утвердительные ответы на два вопроса: может ли история быть рассказана/создана? Допускает ли она рационально оправданную точку зрения или позицию, с которой может быть рассказана эта история? Первый вопрос, о создании рассказа, обогащал историческую дисциплину на протяжении длительного времени, заставляя историков быть изобретательными и применять воображение как в исследовательской, так и в нарративной стратегии. Как вы напишете историю угнетенных групп? Как вы сконструируете нарратив группы или класса, который не оставил собственных источников? Вопросы такого рода положительно влияют на практическую работу историков. Пункт о рациональной оправданности авторской позиции также имел ключевое значение. Авторская позиция может отражать какую-то идеологию, моральный выбор или политическую философию, но набор вариантов не безграничен. Бред сумасшедшего – это не история. Произвольно выбранная или чисто личная позиция, – например, основанная исключительно на вкусе автора, – также не может стать основанием для рационально оправданных принципов рассказа (в лучшем случае иначе он будет считаться художественной прозой, но никак не историей). Опора на определенный тип рациональности и особое понимание «реального» говорит о том, что свойственные истории как дисциплине исключения являются в конечном счете эпистемологическими.
Рассмотрим для примера результаты приобщения к историческому дискурсу прошлого крупных групп, таких как рабочий класс и женщины. В момент, когда Томпсон и Хобсбаум взялись за перо, чтобы придать трудящимся классам статус важнейших участников общественной жизни, история изменилась безвозвратно. Феминистская историография последних двух десятилетий также оказала воздействие на современное историческое воображение.
