Истории субалтернов, основанные на проблеме различия, никогда не будут целостными нарративами. С одной стороны, это «истории» построены с помощью господствующего кода секулярной истории и используют академические коды письменной истории (и тем самым волей-неволей подчиняют себе все другие формы памяти). С другой стороны, они никогда не смогут себе позволить согласиться с притязанием этого господствующего кода на статус образа мысли, который развивается у всех людей. Следовательно, истории субалтернов конструируются внутри особого типа историзированной памяти – такого, который помнит саму историю как деспотический код, сопровождавший цивилизаторскую миссию – всемирно-историческую задачу, поставленную в XVIII веке европейским Просвещением. Недостаточно историзировать «историю» как научную дисциплину, это никак не влияет на понимание времени. Стоит задаться вопросом о том, как этот кажущийся деспотическим, всеохватным код применить или осмыслить таким образом, чтобы увидеть его конечность. Стоит анализировать историю как дисциплину и другие формы памяти вместе для того, чтобы они помогли получить ответы друг от друга. Стоит разработать способы сопоставления этих несовместимых друг с другом форм обращения к прошлому в работе с модерными институтами. Стоит поставить под сомнение нарративные стратегии академической истории, которые создают видимость успеха в ассимиляции и включении в себя воспоминаний, которые, строго говоря, не могут быть ассимилированы. Это задачи, которые истории субалтернов должны решать в таких странах, как Индия. Разговор о мощном потрясении, которое пришлось вынести воображению, чтобы перенестись из темпоральности, где бок о бок обитают не-люди и люди, в ту, откуда изгнаны боги, – это не просто выражение неизлечимой ностальгии по утраченному навеки миру. Даже для представителей индийских высших классов этот опыт путешествия через темпоральности никоим образом не может быть описан просто как исторический.
Разумеется, историки-эмпирики, создающие эти истории, сами не являются ни крестьянами, ни туземцами. Они производят историю как отдельную форму памяти именно потому, что их перенесли и поместили в глобальный нарратив гражданства и социализма в результате британской деятельности в Индии. Иначе говоря, они могут написать историю только после того, как их социальное существование посредством труда было включено в процесс превращения в абстракцию на всемирном рынке интеллектуальных товаров. Следовательно, субалтерн – это не эмпирический крестьянин или туземец в прямом смысле этого слова, как его могла бы вообразить популистская программа исторического письма. Образ субалтерна всегда опосредован проблемами репрезентации. Можно сказать, что субалтерн раскалывает изнутри те самые знаки, которые говорят нам о появлении абстрактного труда; субалтерн – это тот, кто постоянно, изнутри нарратива капитала, напоминает нам об иных, несводимых к труду способах человеческого бытия. В Марксовой критике капитала все это собрано в понятие «конкретный труд», тот символ различия, который правительственность[254] (то есть, в терминах Фуко, преследование целей модерных правительств) по всему миру должна подчинить и цивилизовать[255].
