Стратегия Гухи в отношении этой дилеммы работает следующим образом. На первом шаге, вопреки обычным для секулярной или марксистской историографии практикам, он воздерживается от анализа религии просто как вытесненного проявления человеческих отношений, которые сами по себе были секулярными, светскими (класс, власть, экономика и так далее). Гуха осознавал, что его задача состоит не просто в демистификации:
По общему мнению, религиозность лежала в основе «хула» (мятежа). Идея власти, вдохновившая его… [была] эксплицитно религиозной по своему характеру. Власть не была содержанием, обернутым во внешнюю по отношению к ней форму, называемую религией… Отсюда и приписывание причины восстания божественному приказу, а не какому-то конкретному недовольству; проведение ритуалов как до мятежа (искупительная церемония для предотвращения апокалипсиса Первородных Змеев), так и во время (поклонение богине Дурга, купание в Ганге и т. д.); порождение и циркуляция мифа в его характерном виде – через молву.[266]
Но несмотря на всё желание Гухи всерьез прислушаться к голосу мятежа, его анализ не может предоставить Тхакуру той действующей роли в рассказе о восстании, которую отдавали божеству рассказы санталов. Нарративная стратегия, которую можно рационально обосновать с помощью модерного понимания публичной сферы – а историки ведут речь в публичной сфере – не может базироваться на отношении, допускающем прямое воздействие на мирские дела божественного или сверхъестественного начала. Понимание мятежа лидерами санталов не служит напрямую историческому делу демократии, гражданства или социализма. Его необходимо переинтерпретировать. Историки готовы предоставить сверхъестественному место в чей-то системе верований или ритуальных практик, но приписывать ему реальную агентность в исторических событиях является нарушением правил доказательности, которые помогают историческому дискурсу разрешать споры о прошлом.
Труды протестантского теолога-герменевтика Рудольфа Бультманна хорошо разъясняют эту проблему. «Исторический метод, – замечает он, – включает предпосылку единства истории как замкнутого континуума воздействий, в котором индивидуальные события связаны последовательностью причины и следствия». При этом Бультманн не сводит историческую науку к механистическому пониманию мира. Он снабжает свой тезис следующей оговоркой:
Это не означает, что исторический процесс детерминирован причинным законом и нет никаких свободных решений людей, чьи действия определяют течение исторических событий. Но даже свободное решение не возникает без причины, без мотива; и задача историка состоит в том, чтобы прийти к знанию мотивов действия. Все решения и деяния имеют свои причины и последствия; а исторический метод предполагает, что в принципе возможно выявить эти причины, следствия и связь между ними и таким образом понять весь исторический процесс как замкнутое единство.
Далее Бультманн приходит к заключению, позволяющему нам увидеть разрыв, который отделяет набор принципов, используемых историком для объяснения восстания санталов, и тем набором объяснений, которые могут использовать сами санталы (даже при допущении, что в чем-то эти объяснения могут совпадать). Я считаю, что вывод Бультманна полностью уместен в нашей дискуссии о прошлом субалтернов:
