Эта замкнутость [предполагаемое «замкнутое единство» исторического процесса] означает, что континуум исторических происшествий не может быть разорван вмешательством сверхъестественных, трансцендентных сил, и соответственно, не может быть никакого «чуда». Чудо стало бы событием, причина которого лежит вне истории. Тогда как, к примеру, нарратив Ветхого Завета говорит о вмешательстве Бога в историю, историческая наука не может доказать факт божественного вмешательства, но лишь констатирует, что существуют те, кто верит в это. Бесспорно, как историческая наука она не может заявить, что эта вера является иллюзией, и что Бог никогда не действовал в истории. Но, будучи наукой, она не может постигнуть такое действие и принять его в расчет. Она может только предоставить каждому человеку свободу определять, хочет ли он видеть промысел Божий в историческом событии, которое сама наука понимает в терминах имманентных исторических причин.[267]
Следовательно, утверждение санталов, что Бог был главным вдохновителем восстания, по существу, необходимо антропологизировать (то есть переосмыслить как чью-то веру или сделать объектом антропологического анализа), прежде чем поместить его в исторический нарратив. Позиция Гухи в том, что касается восприятия события самими санталами, становится сочетанием антропологической вежливости – «я уважаю ваши верования, но они не мои» – и марксистской (или модерной) тенденции рассматривать «религию» в общественной жизни как форму отчужденного или вытесненного сознания. «В итоге, – пишет Гуха, – в данном случае невозможно говорить о мятеже иначе как о религиозном сознании». Но тут же спешит добавить: «то есть стоит говорить как о массовом проявлении самоотчуждения (если позаимствовать термин Маркса для описания самой сути религиозности), которое заставляло мятежников смотреть на свой проект как на движимый чьей-то волей, отличной от их собственной»[268].
Перед нами случай, который я назвал множественным прошлым субалтернов – прошлым, которое никогда не сможет войти в академическую историю как позиция самого историка. В наши дни возможна разработка стратегии многоголосной истории, в которой голоса субалтернов будут слышны яснее, чем на ранней стадии проекта
Выступая под знаменем историй меньшинств, мы открыли для себя множественное субалтерное прошлое, те конструкции историчности, которые помогают нам различить пределы академической истории. Почему? Потому что академическая история, как утверждают многие (от Грега Денинга до Дэвида Коэна, если ограничиться недавними работами), – только один из способов воспоминания о прошлом[270]. В статье Гухи сопротивление, которое «исторические свидетельства» оказывает попыткам историка интерпретировать прошлое (бог санталов Тхакур, оказавшийся между демократически-марксистским историком и санталами в деле решения, кто является субъектом истории), создает множественное малое или субалтерное прошлое в ходе самого процесса плетения модерного исторического нарратива. Субалтерное прошлое подобно прочным узлам, выпирающим на ровно вытканном полотне. Когда мы занимаемся историей меньшинств в рамках демократического проекта по включению всех групп и народов в основной исторический поток, мы одновременно и слышим, и антропологизируем санталов. Мы не можем написать историю изнутри позиции, которую мы считаем их верованиями. Поэтому мы создаем «хорошие», не подрывные истории, соответствующие академическим протоколам.
