В других приводимых вами примерах милосердное поведение встречает признание. Но когда вы с младых лет становитесь свидетелем добровольного самосожжения женщин среди ваших старших родственников, соседей, жителей окрестных деревень и наблюдаете безразличие остальных в тот момент, когда женщины корчатся в языках пламени, у вас формируется привычка к нечувствительности. По той же причине, когда мужчины или женщины страдают от боли на смертном одре, вы не чувствуете к ним сострадания, подобно почитателям женских божеств, которые, наблюдая с детства за убийством детей и быков, не чувствуют сострадания к ним в момент их мучительной смерти.[294]
Тот же аргумент о связи между созерцанием и состраданием мы находим в текстах Ишвара Чандры Видьясагара, бенгальского реформатора, автора закона 1856 года, позволившего индуистским вдовам снова выходить замуж. Рассуждения Видьясагара о путях решения проблем вдов имеют несколько важнейших отличий от позиции Раммохана Роя, но он также отмечает, что именно обычай и привычка мешают возникновению естественной в других случаях связи между зрением и состраданием[295]:
Народ Индии! <…> Привычка так затмила и подавила ваш ум и здравый смысл, что трудно соку сострадания достичь ваших вечно черствых сердец, даже когда вы видите мучения несчастных вдов. <…> Да не родится ни одна женщина в стране, где у мужчин нет сострадания, нет чувства долга и справедливости, нет представления о добре и зле, нет уважения, где только сохранение обычая – главная и верховная религия – пусть ни одна обреченная женщина не появится на свет в такой стране.
Женщины! Я не могу сказать, какие грехи [в прошлых жизнях] привели к тому, что вы родились в Индии![296]
Итак, и Рой, и Видьясагар были приверженцами естественной теории сострадания, идеи, что сострадание – это всеобщее чувство, свойственное тому, что называют «природой человека», даже если в конкретных ситуациях выражение сострадания может быть заблокировано. Это напоминает Адама Смита, который так поясняет свою теорию симпатии: «Какую бы степень эгоизма мы ни предположили в человеке, природе его, очевидно, свойственно участие к тому, что случается с другими… Оно-то и служит источником жалости или сострадания и различных ощущений, возбуждаемых в нас несчастьем посторонних»[297]. Юм также определяет «жалость» как общее чувство: «Жалость есть сочувствие к несчастью других… не вызванное ни дружбой, ни враждой», – и связывает ее с общей способностью человека к симпатии. Он пишет: «Ни одно из качеств человеческой природы не является более примечательным… чем эта склонность у нас симпатизировать другим»[298]. Именно и только на базе такого понимания Рой и Видьясагар определили разуму ключевую роль в борьбе против силы обычая. Разум не выработал чувство сострадания; он только помог придать чувствам их естественное течение, убрав препятствия в виде бессмысленных обычаев. Нет смысла добавлять, что в основе этого лежало поистине универсальное видение человека.
Бенгальская адаптация естественной теории сострадания применительно к семейной жестокости по отношению к вдовам столкнулась с двумя проблемами. Одна из них была присуща самой теории: представляя подлинно человеческие чувства как естественные и всеобщие, она наполняла то пространство, которое позднее назовут пространством субъективности человека, одним лишь только разумом. Но разум, будучи универсальным и публичным, никогда не мог очертить границы частной стороны модерной личности. К этой проблеме я обращусь в следующем разделе.
