То есть ей, конечно, случалось и целоваться, и не только целоваться, но вот все равно почему-то было на редкость неудобно. Стася осмотрелась, убеждаясь, что в лесу находится одна.
Бес не в счет.
Вздохнула.
Наклонилась и, закрыв глаза, быстро чмокнула незнакомого — вот до чего докатилась-то! — молодца в губы. В голове вертелось что-то про уста сахарные с ланитами вкупе.
— И что дальше? — Стася посмотрела на кота.
Кот на Стасю.
И оба — на молодца, что продолжал лежать, притворяясь мертвым.
— Мр…
— Думаешь, недостаточно старалась? — Стася, облизав палец, зачем-то стерла со щеки молодца пятно. — А если вообще…
Она махнула рукой, пытаясь выразить невыразимое: идея-то бредовая.
— Я, конечно, еще раз попробую, но…
Домой хотелось.
И чем дальше, тем сильнее. А вот бросать этого подозрительного типа, так совсем не хотелось. И не из любви к ближнему, просто не повезло вот Стасе совестливой уродиться.
Она вздохнула.
Закрыла глаза и наклонилась, осторожно коснулась губами губ…
Жила-была ведьма. Сама виновата.
Давным-давно, когда в Ежи только-только очнулся дар, а случилось это после очередной болезни, вымотавшей его до предела, никто-то сперва не понял, что произошло.
И отчего вдруг огонь из печки выскочил, пополз к Ежи, который возле этой самой печки грелся.
Матушка испугалась, закричала.
И сестры подхватили крик, не потому что испугались, просто были в том возрасте, когда старательно пытались казаться взрослыми, а потому повторяли за матушкой все, что бы она ни сделала.
Папенька прибежал на крик.
И дворня.
На Ежи набросили одеяло, сшибли с лавки. Он еще, помнится, пребольно локтем о пол ударился. А папенька хлопал по одеялу, пытаясь погасить пламя. Тогда от испуга и обиды Ежи заревел во весь голос, и этот его хриплый рев напугал всех еще больше.
Тот момент врезался в память.
Сколько лет прошло, а Ежи до сих пор помнит, что озноб, его мучивший, с которым не справлялись ни пуховое одеяло, ни горячие бульоны, и то, странное, тяжелое, что ворочалось внутри него, и собственное желание согреться и жар, что вспыхнул во всем теле, грозя испепелить.
Матушкины испуганные глаза.
Сестер.
Отца…
И огонь, что погас не сразу, напоследок-таки вырвавшись из-под контроля, он оставил следы на руках. Вывести их не получилось даже после…
…огонь вернулся.
Тот самый, из печи, не кухонной, огромной, которою заведовала Микитична, женщина мрачная и неспешная, но домашней, выложенной изразцами. Печь эта и топилась-то отдельно от кухонной, изразцы давно уж пожелтели, а синие узоры на них стали бледнее.
Огню узоры нравились.
И печь тоже.
Но Ежи нравился больше. И потому, сбежав, огонь добрался до него, проник сквозь служебный кафтан, в самую кровь, где и поселился. И Ежи уговаривал его уйти, отпустить, клялся, что подарит огню что-нибудь этакое, особенное, но тот не слушал.
Не желал слушать.
Он обживал тело, раскаляя его, не понимая, что плоть человеческая — это не кирпич печной, что еще немного, и треснет, расколется, выпустив пламя наружу. Всем плохо будет. Ежи понимал это и держался. Крепко держался, пытаясь справиться с огнем.
— Наша сила, — он слышал скрипучий голос старого жреца, которого после пригласили глянуть, и чувствовал прохладу пальцев его. — Суть наше испытание. Светлыми ли богами она дадена, темными ли, но едино человеку решать, во что использована будет…
Прохлады не хватало.
И Ежи с трудом сдерживался, чтобы не вывернуться из-под этой руки. Огонь в нем требовал действовать, а разум нашептывал, что, если послушать огонь, Ежи умрет.
Сознание раскололось.
Он был собой, прошлым, мальчишкой, не понимающим, что же произошло, и собой же, но нынешним, получившим неплохое образование, но все равно растерянным.
— Все дело в том, сумеешь ли ты подчинить свою силу, — сказал жрец и, наклонившись, вдруг поцеловал Ежи. Прямо в губы.
Это было до того неожиданно, что Ежи открыл глаза и…
Не жрец.
Ведьма.
А в том, что это именно ведьма, Ежи не усомнился ни на мгновенье. Кто, собственно говоря, еще может быть в зачарованном лесу посеред ночи?
— Очнулся? — поинтересовалась ведьма сварливо. И попятилась. Пятилась она, встав на четвереньки и пока не уперлась в ствол ближайшего дерева.
— Очнулся, — хрипло ответил Ежи, дивясь и голосу, и… вообще всему.
— Это хорошо.
Ведьма села.
Была она…
То есть ведьм Ежи встречал, конечно, все-таки в столице жил, а там их хватает. И пусть большею частью видел издалека, когда проплывали мимо роскошные ландо, в которых сидели роскошные же женщины, но… в университет они тоже заглядывали, читали лекции по основам взаимодействия.
Эта же…
Не было в ней ни утонченной красоты первых, ни холодной уверенности вторых, которые, пусть и не отличались привлекательностью, но сила, от них исходившая, манила.
Оглушала.
Ведьма села.
