А в жизни Наиля Гонсалеса всегда все было хорошо - он закончил в Уфе школу с золотой медалью, затем - исторический факультет МГУ, работал в Башкирском филиале Академии наук СССР, защитил кандидатскую на тему борьбы с апартеидом в ЮАР. Был дважды женат - первый раз еще студентом, второй - в Уфе, развелся спокойно, без африканских страстей и надрывов, честно платил алименты на своих двух сыновей Александра и Виктора; и, к моменту революционных преобразований советского тоталитаризма в современную рыночную демократию, был свободен и готов к перестройке своих политических, экономических и идеологических взглядов (любых!), и, в отличие от страны, его перестройка прошла успешно и в кратчайшие сроки.
Но не надо думать, что Наиль Равильевич банально купился, а вернее продался за иностранные денежные знаки и продолжительные командировки в респектабельные страны развитой демократии. Конечно, его самолюбию льстило участие на равных в дискуссиях с западными интеллектуалами, радовало родство их душ в ценностном понимании, восхищала абсолютная толерантность к самым удивительным особенностям поведения отдельного человека - от сексуальных до суицидальных. Но Наиль Равильевич не заметил, что его равенство и космополитизм плотно уселись на одну жалостливую и унизительную для его страны и народа идейку: "Не ведают, что творят...". И это еще наиболее мягкий вариант поведения российского интеллектуала для признания западными коллегами его равенства и допущения к столу, так сказать. А иначе добиться равенства русский может только вместе с Россией.
Но кровь русских офицеров башкир Мурзаевых, пусть и изрядно ослабевшая в вечных боях за Родину, продолжала бурлить в жилах последнего представителя их рода, ведь сыновья его уже жили в Германии с немецкими женами и детьми. И Наиль Равильевич колесил по России, вернее по ее областным центрам - Уфа, Нижний Новгород, Оренбург, Свердловск, Пермь и т.д., просвещая местечковую элиту из губернаторов и их ближайших помощников, студентов и журналистов, всегда тратя полученные гранты строго по назначению. А Лучаны стали первым российским городом, где видный демократ, оппозиционер и к тому же просветитель столкнулся с сермяжной правдой, замаскированными совками и хулиганами лицом к лицу - вот и вышло, то, что вышло.
Всю ночь с понедельника на вторник Наиль Равильевич воевал с Лениным - и ножиком тыкал, и бомбочками кидался, и шел на таран, но каменный вождь был неподвижен и непреклонен - ну как его сдвинешь?! А не сдвинешь, продолжат Лучаны строить светлое коммунистическое будущее, и не отдемократизируешь их, не освободишь никак! Вот и метался Наиль Равильевич по гостиничной кровати, волчком крутился - все выход искал и не мог найти, но тут знак ему был - приснился старинный башкирский обоюдоострый меч кылыс, и сверкал он так, что глазам было больно, и вращался маняще и угрожающе, соблазняя на большие дела и подвиги. А как стало светать, пробудился воин демократии и толкователь вечных ценностей Наиль Гонсалес с твердой мыслью - убить Фирюзу!
Нет, я не спорю, что с интуицией у господина Гонсалеса было все в порядке - эта пожилая татарочка неизменно оказывалась в центре лучановского урагана, ехидно высматривая и комментируя его последствия, но с разумной точки зрения - может лучше убить Лениану Карповну, чем она не подходит? Смотрите - коммунистка, да еще и несгибаемая, активная общественница с недюжинными организаторскими способностями, ну и к Ленину ближе! Как считаете, Наиль Равильевич, может, так правильней будет? Нет, не буду спрашивать - опять визжать начнет: "Какие в сумасшедшем доме могут быть правила?!" И если подумать, то он прав.
А за городской гостиницей, где боролся с проклятым прошлым и каменным Лениным посланец губернатора, в доме напротив шикарного окуловского особняка на кухне сидели двое мужчин и молчали, боясь начать так долго откладываемый разговор. Анатолий Козинский смотрел на сына, и сердце его разрывалось от любви и страха: "К черту все правила! Господи! Я отдам все за сына. Помоги!". Антон сидел, опустив глаза, и как в детстве ждал отцовского приговора, честного и жесткого, но всегда справедливого и дающего право жить дальше человеком, а не тварью дрожащей.
-Говори! Все говори! - смог, наконец, выдохнуть отец.
-Я не убивал!
-Ты там был!
-Я поднялся по пожарке, чтобы найти ему ключи от замка. Он сам просил.
-Дальше!
-Он всегда меня не любил! Считал слабаком и вечно цеплялся ко мне, еще со школы! И тут опять начал...
-Что начал?
-Что я подлец - не живу, а приспосабливаюсь! Да не крал я ту лупу, не крал! Не нужна она мне!
