И такая же встреча совершенных личностей с прозябающей совковой массой могла состояться и в Калязине, что на Волге и в Тобольске, что на Иртыше и даже в Сочи, этаком российском Вавилоне – да какая разница каких ты кровей и достоинств, лишь бы, как издавна говорят в России – человек был хороший.
– Толян! Ты обалдел, что ли?! Ты чего старику глаз подбил?
– Да не хотел я! Шапки эти чертовы! Ты бы вот их одел?
– И что? Они же не на твоей голове были!
– Верно, конечно. Но уж до того меня с души воротит от этих ряженных!
– Ну и шли бы они, чего ты на них кинулся?
– Да не шли они – не шли! Они меня и за человека-то не посчитали, вежливенько так обошли как лепеху на дороге! Но с этим фингалом, правда, перебор получился! Да я и не целил никуда! Помнишь в армии – приказ и ты стреляешь, враг – уничтожаешь!
– Друг, ну что случилось? Чего ты воевать то вздумал?
– Слушай, Карп, известно уже кто Шурыгина?
Карпухин понимающе кивнул своему школьному другу:
– Да поговори ты с ним! Ведь не раздолбай же твой Антон, нормальный парень! И потом, у него сейчас нет ни сил, ни времени по ночам где-то шастать – двое на шею вешаются!
– Светку знаю – хорошая девчонка, а вторая кто?
– Да племянница дальняя Фирюзы – Астра Радулова.
– Понятно! Значит, ты на него не думаешь, да?
Карпухину было жаль друга, но как помочь тому, кто сам себя винит и наказывает?
Анатолий Козинский в свое время тоже, как и сын, получил высшее образование только технического профиля и работал на Лучановском криолитовом заводе сначала мастером, а потом и начальником цеха. Все было нормально – друзья и подчиненные уважали, начальство прочило в директора, жена Валя и сын Тошка были самыми близкими и любимыми людьми на Земле.
Единственное, что мешало Анатолию легко и свободно идти по жизни – его фантастическое правдолюбие; он готов был драться за правду по любому поводу – несправедливо ли обошли с премией его (и не только его) подчиненных; нечестно ли распределили бесплатные квартиры нуждающимся (не поверите, а было и такое в нашей стране до девяностых); нехороший, аморальный тип делает успешную карьеру; кто-то из знакомых или незнакомых ему парней обидел девушку и еще куча несправедливостей – борьба Анатолия за правду была вечной и неутомимой.
Все закончилось шесть лет назад, когда ему стукнуло сорок, и его выгнали с работы, хотя и очень странно, что этого не случилось раньше.
За что выгнали? За правду конечно! Ну а если точнее, то за то, что продержал московского менеджера флагмана мировой цветной металлургии сутки в цеховой конторке мастеров после его авторитетных, не терпящих возражений высказываний о месте рабочих в современном производстве, особенно в сложное кризисное время. Нет, нет, никакого насилия не было – Анатолий просто также авторитетно заявил, что менеджеру сначала самому надо показать пример добросовестной работы в три смены подряд без сменщика и запер дверь конторки. Конечно, скандал мог иметь и более тяжелые последствия, чем просто увольнение Анатолия, об этом, собственно, и визжал уработавшийся до потери голоса и внешнего вида невольный стахановец капиталистического труда. Но московское начальство решило не выносить сор из избы, тем более подчиненные Анатолия, делая большие глаза, уверяли, что не слышали чего-то странного и необычного, доносящегося из конторки, и у них не было никаких причин туда заглядывать, даже за расчетными листами по заработной плате – не к спеху было.
Две недели после увольнения Анатолий чувствовал себя героем, бывшие коллеги жали руку и, захлебываясь от ужаса и восторга, рассказывали о разборках на заводе, но дни шли за неделями, а обратно его никто не звал, суматошная заводская жизнь неутомимо, словно река обтекала его как ненужный камень. Анатолий пытался искать работу на других подобных предприятиях, но волчий билет позволял устроиться только на рабочую специальность; вместе с отчаянием росла и обида на заводчан, разгоревшийся пожар Анатолий тушил водкой.
А время шло, и нужно было на что-то жить и учить сына, Валентина после настойчивых предложений Варенца устроилась работать в мэрию, но конечно прежнего достатка и спокойствия в семье не было.
Валентина не упрекала мужа – зачем? – он и сам успешно делал это: из веселого, уверенного мужика за год превратился в загнанного отощавшего подранка, и уже не только обида, но и нестерпимый стыд терзал его больную душу.
Как он выжил тогда? Одному Богу известно – видно не пришло еще его время. Но снова выходить за ворота своего дома Анатолий начал после того, как Мишка Окулов с Карпухиным, окончательно потерявшие терпение и надежду хоть чем-то помочь своему школьному другу, хорошенько отметелили его за обидные слова о дружбе и предательстве; а на следующее утро, натянув кепку на заплывший глаз, Анатолий пришел к своему старому другу и соседу Мишке Окулову и еле слышно прошептал разбитыми губами: «Помоги».
