Здесь я понял, что и морю тоже холодно. Именно по этому, в суровую пору, оно становится таким медленным, стылым и осторожным. Меняется даже его цвет, вода зеленеет, сереет, отражая зимнюю мглу неба, теряя привычный голубой окрас, затем смешивая эти холодные краски с помощью сезонных штормов, поднятых колючими ветрами, приходящими с северной стороны. Вода пенится, раскачивается в беспорядочном волнении, и бьется о берег. Зимние шторма длятся долго, монотонно, но затем, вдруг, мгла рассеивается, появляется синь неба, ветер стихает и наступает полный штиль.
Будни моря целиком зависят от наличия наблюдателя. Его восхищенный взгляд оценивает силу шторма, чистоту воды и глубину дна, и особенно, температуру воды. Этот параметр волнует наблюдателя больше всего. А еще важен морской улов рыбы, сезонная миграция птиц, цветение воды летом, закаты солнца в морскую воду, сила течения, затопленное химическое оружие, боеприпасы, вновь штормы, прогулки по берегу, аспекты разрушения берега, количество волнорезов, вымывание песка с побережья. Нет, морю не прожить без нас. Оно не поймет своей красоты. Будет маяться бесполезными закатами, а после, заболеет и зачахнет, оставшись без жителя прибрежной полосы, стороннего созерцателя, эгоиста, присвоившего себе море, по простой необходимости, целиком и навсегда.
Личное ощущение власти простирается не дальше пределов твоего влияния. Главная проблема заключается в том, что бы увидеть и понять границы таких владений и не допустить перебора, как в картах. Ведь, из карточной игры пришел термин «козырной туз», означающий успех и удачу небывалого размаха. Так может власть и есть тот самый туз, которому и суждено оказаться в руке счастливчика. Власть сулит все, деньги, эмоции наслаждения, пьянящее упоение слабостью ближнего. Она питается страхами и смакует покорность. Находясь на самой вершине, властвующий полон презрения к окружающему его миру, он пользуется своим существующим положением сполна, претендуя на то, что есть, и еще, немного более.
Альфред Адлер считал власть инструментом подавления чьей-то воли, способом явной компенсации детского чувства неполноценности. Чем сильнее давление на ребенка в детстве, тем отчетливее мотивация подростка преодолеть свои комплексы на пороге взросления. Именно в это время психика запускает механизм сверх компенсации, который выражается в навязчивой потребности иметь превосходство над другими.
Мне сразу вспоминаются хулиганы школьной поры, готовые в любой момент применить силу, делая это просто так, ради самой силы, что-то в духе «я дерусь, потому-что, я дерусь…». Но на самом деле, слабый задевался лишь только тогда, когда рядом были другие школьники, как зрители на представлении. Это был вполне расчетливый акт доказательства эмоционального и физического превосходства, иначе говоря, миг своей маленькой, личной власти, и она могла быть абсолютной, почти иррациональной. Его доводы плохо оспаривались, но легко доходили, и спасение могло прийти только лишь, если другой хулиган, более старший, вставал на защиту, по старому знакомству, или спасал взрослый человек, оказавшийся поблизости. Или слабак просто получал в ухо, а затем уходил в укромный уголок, что бы там поплакать.
Хулиганы почти купались в лучах всеобщей славы, но после школы, все кардинально изменилось. Обучение требовало постоянных знаний, и на основании последних результатов, юноши и девушки стали поступать в ВУЗы, техникумы, приобретать профессии, которые должны были помочь им жить в будущем. Это нормальная практика, движения новых поколений вперед, так устроена жизнь. Наша провинциальная школа была одна единственная на весь городок, она располагалась в старом немецком здании, построенном из красного кирпича. Внутри сохранилась напольная плитка былых времен, фонтанчики для питьевой воды, рельефная лепнина на стенах коридора. Кабинет директора школы находился на третьем этаже, в полном уединении, и провинившиеся ученики поднимались наверх, как на Голгофу.
