Зашуршало в сенях. Испуганно и обрадованно метнулась к дверям, хотя знала: днем Петро прийти не мог.
— Можно, Катерина Павловна? — услышала ребячьи голоса.
— А, это вы, щорсовцы? Садитесь, рассказывайте, как там… воюете?
Вместо ответа хлопцы двинули носами и подтянули штаны, звякнув чем-то в карманах.
— Что это у вас?
— Да-а…
— Смотрите, а то достанется вам на орехи.
— Да-а-а…
— Вот вам и «да». Попадетесь на глаза к шаромыжникам с такими побрякушками. Ну рассказывайте, чего пришли?
Гриша быстренько вынул из тайника листовку, расправил ее, подал Екатерине Павловне.
— Вот…
Учительница взяла в руки листовку, но без очков не стала читать, потянулась к футляру, что лежал на столе.
— Где это вы?
— В лесу нашли… С самолета сбросили…
Екатерина Павловна, надев очки и сдерживая волнение, пробежала глазами листовку. С тревогой оглянулась на окна.
— Вы никому не показывали?
— Н-нет… Хотели пионервожатой, так ее немцы арестовали.
— Олю?! — ужаснулась Катерина Павловна.
— Угу. Босую повели по снегу.
Екатерина Павловна долго-долго смотрела в окно, за которым медленно опускались крупные снежинки, потом снова поднесла к глазам листовку. И начала читать — вначале тихо, а потом громче, — что пылает в огне Украина, как неопалимая купина стоит — несчастная и растерзанная, но не покоренная, не поставленная на колени…
Гриша слушал уже в который раз, и ему казались эти слова живыми, как люди, как птицы, как деревья, как все живое на земле. Слушал и смотрел в окно на высокие ворота, занесенные снегом. Вдруг те ворота раскрылись, и Гриша, бледнея, прошептал:
— Катерина Павловна, вон, посмотрите!..
Екатерина Павловна глухо вскрикнула — в окружении гитлеровцев, старосты Миколая и начальника полиции рябого Кирилла Лантуха во двор неуверенным шагом ступил Петро Сидорович. Еле успела спрятать листовку за пазуху, как затарабанили прикладами по сенным дверям. Через минуту на пороге вырос Миколай с перевязанной физиономией.
— Выходи! Радуйся на своего бандита.
Это говорил бывший ее ученик, которого она учила любить добро и ненавидеть зло, которого учила уважать старших.
— Да как ты смеешь!..
— А ну не ломайся. Кончилось ваше время. Выходи! Ну, кому сказано?
Будто не своими ногами вышла во двор и чуть не упала, встретившись с каким-то чужим и вместе с тем родным, умоляющим взглядом Петра. Он склонился на ворота, не в силах держаться на ногах.
— Узнаешь? — кивнул на Петра Сидоровича один из гитлеровцев, видать старший. В зубах он держал сигарету, в руках — здоровенный парабеллум. Он подбрасывал его и ловил в воздухе — забавлялся. Шинель на гитлеровце была не как у всех, не зеленая, а черная. На ее рукаве изображен человеческий череп.
«Эсэсман!.. — Екатерина Павловна похолодела. — Это уже все. Не вырваться Петру из его рук…»
Она наклонилась вперед, хотела сделать шаг навстречу, но в этот миг ее остановил чужой и вместе с тем такой родной голос:
— Я впервые вижу эту женщину.
Какое-то мгновение стояла окаменевшая. Зачем Петро так сказал? А может, так нужно?.. Что же ей делать? Упасть на колени и умолять черношинельника о пощаде?
До ее разгоряченного сознания откуда-то издали дошли слова эсэсовца:
— Правду говорит этот… тшилавек? — Он смотрел своими бесцветными глазами на учительницу в упор, а она видела только череп на его рукаве.
Потом подняла глаза и еще раз встретилась со взглядом Петра, в котором прочитала… и верную любовь, и приказ не признавать его. «Так нужно, моя дорогая, так нужно. Если выжить нам суждено, узнаешь зачем…»
А бесцветные глаза ждали ответа на вопрос: «Правду говорит этот… тшилавек?» И она еле слышно ответила:
— Правду…
Красавец Миколай повел широкими плечами, будто ремень от винтовки давил плечо.
— Брешет, старая карга! — И сплюнул. — Я их знаю как облупленных. В колхоз агитировали, в нарсудах заседали. Брата моего — в тюрягу…
Гитлеровец подмигнул молодому Налыгачу, и тот грубо толкнул свою бывшую учительницу к калитке. У самых ворот, оперевшись на них, стоял с заломленными назад руками ее Петро. Без шапки, с разбитым виском и кровоподтеком у левого глаза, с запекшейся кровью на распухших губах.
Миколай прикладом толкнул Петра Сидоровича в бок:
— Шагом марш, праведник!
Когда вывели за ворота, Миколай злобно бросил учительнице:
— Такая-то теперь ваша правда?
Екатерина Павловна медленно повернулась к бывшему ученику, маленькая, бледная, седая, и так посмотрела на верзилу, что тот съежился.
— Наша правда, Николай, светлее солнца. Брось ее в грязь, затопчи ногами, а она все равно будет сиять. Запомни.
— Ну, хватит рассусоливать… — Налыгач еще раз сплюнул. — Ваша правда пошла в лес за дровами, да там и заблудилась.
— Напрасно так думаешь, придет время, выйдет из лесу…
— Из леса не выходят, из леса мы выводим под конвоем. Вот как твоего захлюстанного комиссара. Всех переловим и перевешаем!
— Всех не перевешаешь, Николай. Да и подумай над тем, не приготовлена ли петля на твою шею.
Глаза молодого Налыгача налились кровью, а губы задергались.
— Ну, хватит агитировать!..
