Учительница обняла и Митьку, губы ее сжались в горестной улыбке:
— Правда, Митенька, правда.
— Так мы Буланого запряжем… Мы — быстро.
— Хорошо, дети.
Когда ребята отошли от пожарища, оглянулись. На черном от копоти снегу их учительница походила на раненую птицу в разоренном гнезде.
Через какие-то полчаса приехали на подводе, сложили уцелевшие вещи, помогли учительнице сесть на воз и повезли к Митьке.
Таранивцы подходили из глубины дворов к воротам и молча кланялись убитой горем учительнице. В их взглядах, если бы учительница подняла голову, она бы прочла и такое: «А может, Катерина, и не истек кровью твой Петро? Может, партизаны подобрали? Рано еще хоронить Петра, Катерина».
О чем бы ни говорили в хате Мовчанов, обязательно возвращались к недавним событиям:
— Такого кровавого дня, сколько живу, слава богу, не видела. А теперь, считай, герман скоро всех нас в расход пустит, — грустно качала головой бабушка. — И где только те партизаны подевались? То тарахтели своими пулеметами, а теперечки совсем затихли.
Гриша вмешивается в разговор: ведь мужчина! Сама же мама так сказала. И негоже ему отмалчиваться.
— Партизаны делают так, как надо.
— Как это — как надо? — мать пожимала плечами.
— А так. Яремченко село свое бережет.
— Вот этого я и не понимаю, — бабуся зашевелилась. — Как это — бережет?
— Ну, не нападает на немцев здесь.
— А какие ж они тогда партизаны?
— Ну, нападают в других местах, не в своем селе. Так, как Петро Сидорович снаряды взрывал… А то узнают, что село партизанское — сожгут дотла… И людей — на муки.
— Все равно сожгут, все равно в расход пустят, — качала седой головой бабуся.
Разговор перебил Митька. Не обметая с сапог снега, остановился на пороге, вытер рукавом нос.
— Гриша, тебя Катерина Павловна кличет.
— Зачем?
— Если бы я знал…
И так трусливо отвел глаза, что Гриша сразу догадался — знает.
Шли знакомой, но неузнаваемой улицей. Раньше вот тут стояла хата — светлая и приветливая. И жила в этой хате веселая хохотушка Оля, их пионервожатая. Слышала эта хата Олину песню, а земля вокруг нее знала девичьи руки. Сколько цветов каждый год сажали эти руки! С ранней весны до поздней осени алели сальвии в палисаднике, румянились пионы, трепетали на ветру левкои, наполняли воздух пряным ароматом метеолы.
Теперь вместо хаты — пожарище, вместо веселой песни — хищный ветер гудит в обгоревшей трубе.
То же и на усадьбе Антона Степановича. Одна труба торчит, да кусок старого железа на ней качается и предостерегающе скрипит…
Екатерина Павловна сидела, закутанная в теплый платок. Перед нею лежали аккуратно нарезанные листки бумаги из тетради. Учительница достала принесенную ребятами раньше листовку, положила на стол.
— Вот что, хлопцы, хочу я вам сказать… — И задумалась, будто заколебалась. — Я говорила вам тогда, на пожарище: «Разве можно после этого жить?» Потом я много думала. И поняла: не я это говорила, это мое горе говорило… А жить надо. И не просто жить…
В ее тихом голосе звучала сила и непокоренность. Не сговариваясь, ребята встали и вытянулись, будто на торжественной пионерской линейке.
— Садитесь, ребята, садитесь… Да, надо жить и бороться! А вернее — жить в борьбе! Бороться доступными нам способами. Антон Степанович и Петро Сидорович борются с автоматами в руках, а мы должны — чем можем.
Ребячьи глазенки загорелись, учительница прочитала в них: «Так Петро Сидорович живой остался? Ну говорите же скорей!»
Улыбнулась скупой улыбкой.
— Партизаны распустили слух, что умер от ран. Кровью истек…
— Так и мы слышали…
— Вот-вот. Это — чтобы усыпить бдительность и мне дать покой… И вы твердите: умер, мол, от ран… А сами знайте: воюет против шаромыжников ваш учитель. И мы будем воевать. Как сможем. А можем мы, если подумать, не мало.
Помолчала.
— Люди должны знать правду. И мы поможем им. Садитесь и пишите… Диктант.
Ребята присели к столу, взяли ручки, листки бумаги. И повеяло тихим мирным днем, как бывало до войны в полесскую заснеженную пору. И казалось им: нет в их Таранивке старосты и черношинельников, а на земле советской нет войны и тревог. Вот сейчас учительница своим мелодичным голосом продиктует им стихотворение любимого поэта:
И они будут разбирать, где в предложении подлежащее, где сказуемое, где прилагательное. А потом прозвенит звонок, и ребята выбегут на заснеженный школьный двор и будут лепить снежную бабу, играть в снежки, и какой-нибудь девочке обязательно снег попадет за воротник. И столько счастливого смеха и ребячьих радостей!..
Но не будут разбирать ребята написанную фразу и не станут играть в снежки. Их учительница диктует совсем другие слова:
— Пишите четко, чтобы все смогли разобрать… И я буду писать… Так… «Сын, брат мой дорогой, товарищ мой!»
Им казалось, что к родным своим сыновьям обращается Екатерина Павловна. И к их товарищам. И к тем, кто пошел в лес и кто завтра пойдет. Ведь нельзя сидеть теперь на печи, когда у тебя есть руки, способные держать оружие, есть глаза, способные увидеть врага…
