Второе. В настоящий момент, когда мы ведем тяжелую войну с Германией и почти все наши силы сосредоточены против Германии, включая сюда половину войск с Дальнего Востока, мы считали бы неразумным и опасным для СССР объявить теперь состояние войны с Японией и вести войну на два фронта. Советский народ и советское общественное мнение не поняли бы и не одобрили бы политики объявления войны Японии в настоящий момент, когда враг еще не изгнан с территории СССР, а народное хозяйство СССР переживает максимальное напряжение.
Наша общественность вполне сознает, что объявление состояния войны с Японией со стороны СССР ослабило бы сопротивление СССР гитлеровским войскам и пошло бы на пользу гитлеровской Германии. Мы думаем, что главным нашим общим врагом является все же гитлеровская Германия. Ослабление сопротивления СССР германской агрессии привело бы к усилению держав оси в ущерб СССР и всем нашим союзникам».
Прочитав телеграмму Сталина, президент сказал советскому послу, что он сожалеет о таком решении советского лидера, но, будучи на его месте, он поступил бы точно так же, Рузвельт просил Литвинова передать советским руководителям его просьбу о том, чтобы не объявлять публично о решении соблюдать нейтралитет с Японией, оставить этот вопрос в подвешенном состоянии. Это, по мнению Рузвельта, должно было привязать к границам СССР как можно больше японских войск и тем самым ослабить силу удара Японии в ее дальнейшей войне против США и Англии.
Не будет преувеличением сказать, что только Сталин мог так убедительно и глубоко разъяснить свою позицию: «нецелесообразность вступления СССР в войну в настоящий момент и что это станет возможно в случае успешного развития обстановки на советско-германском фронте». Дальнейшие события показали, что в решении этого вопроса, как, между прочим, и во многих других, Сталин оказался провидцем.
Что касается президента Рузвельта, то в его сознании произошел перелом в сторону развития дружественных советско-американских отношений, укрепления доверия между Вашингтоном и Москвой. Об этом он не только, не боясь, говорил открыто, но и практически делал в течение всей войны.
Сталин никогда не делал реверансы Черчиллю. Их отношения складывались далеко не просто. Советский лидер не сразу ответил на послания британского премьера. А когда между ними завязалась активная переписка, то в ней было много упреков. В своем первом личном послании 18 июля Сталин упрекал Черчилля за нежелание открыть в 1941 г. второй фронт на Западе. В последующем, 3 сентября, он укорял его в том, что обещанная им помощь самолетами-истребителями запаздывает, поступает в разное время отдельными группами и не может внести серьезных изменений на фронте. Восхищаться действиями советских войск недостаточно, им нужна более конкретная помощь. Никакой опасности для Гитлера на Западе не существовало.
«Я понимаю, — писал Сталин, — что настоящее послание доставит Вашему Превосходительству огорчение. Но что делать? Опыт научил меня смотреть в глаза действительности, как бы она ни была неприятной, и не бояться высказать правду, как бы она ни была нежелательной».
Британский премьер оправдывался. Он заверял Сталина, что «отныне у нас одна цель, одна-единственная — уничтожение нацистского режима»; что Англия готова идти на союзническую коалицию с Россией; что взаимопомощь будет возрастать.
Сталин не доверял Черчиллю, но не теряя надежды, рассчитывал только на собственные силы — на закаленные в сражениях войска фронтов первого стратегического эшелона, на стратегические резервы и ресурсы Сибири, Урала, Дальнего Востока, на гигантскую народную волю к жизни, к сопротивлению. Расчеты его оправдались и это спасло советский фронт. Впоследствии Черчилль говорил, что Сталин «был непобедимым мастером находить в трудные моменты пути выхода из самого безвыходного положения».
Люди старшего поколения гордятся мудрым и достойным поведением своего лидера в ходе войны. Даже в тяжелейшие дни битвы за Москву, когда немцы стояли в десятках километров от столицы, когда решалась судьба Советской России, Сталин во взаимоотношениях с Черчиллем и Рузвельтом вел себя с таким высоким достоинством, что не он, а они, будущие союзники по антигитлеровской коалиции, вынуждены были искать пути установления с ним нормальных, доверительных взаимоотношений. Когда Рузвельт узнал о жесткой негативной реакции Сталина относительно затягивания англосаксами военных поставок и их неготовности открытия второго фронта, американский президент сообщил Черчиллю, что он, Рузвельт, один может наладить отношения со Сталиным лучше, чем весь британский Форин Оффис и американский госдепартамент.
Черчилль понял, что он переборщил в своем поведении со Сталиным и с согласия Рузвельта в августе 1942 г. направился в Москву на переговоры со Сталиным, которые, кстати, сыграли решающую роль в создании будущей союзнической коалиции. В последующем Рузвельт и Черчилль считали за честь для себя встречаться и вести переговоры со Сталиным в любом месте и в любое время по решению советского лидера.
