Отсюда ряд особенностей моего сочинения, надеюсь, оправданных поставленной задачей. За кадром остаются многие весьма интересные и требующие тщательного рассмотрения проблемы. Например, вопрос о работе писателя с источниками — официальными документами, газетами, эпистолярием, мемуаристикой, — как известными прежде, так и впервые выводимыми на свет автором «Красного Колеса». Или анализ весьма богатого и своеобразного лексического состава повествования, особенностей его синтаксиса и пунктуации. Или обследование переходов от авторской к несобственно прямой речи, постоянной и прихотливой смены точек зрения (об этом говорится и меньше, и случайнее, и огрубленнее, чем следовало бы). Да и сюжетосложение, композиция, характерология, система символических лейтмотивов, реминисценции классики и модернистской словесности в монографии, адресованной только профессионалам, описывались и интерпретировались бы более строго и дифференцированно. И вследствие того — суше, чего мне в «опыте прочтения» хотелось избежать. По той же причине я сознательно избегал ссылок на работы коллег, в том числе высоко ценимые и сказавшиеся на моих размышлениях о «Красном Колесе». Не только полемика, но и уточнение позиций (даже сходные наблюдения и выводы, как правило, получают у разных авторов далеко не тождественные огласовки) сильно отвлекают от сути дела — реальности художественного текста и его истолкования. Я предлагаю свой опыт прочтения солженицынского эпоса — о том, как понимают «Красное Колесо» (отдельные его Узлы, сюжетные линии, поэтический строй, историческую и философскую концепцию) другие историки литературы и критики, читатель при желании сможет узнать, обратившись к их трудам, перечисленным в списке литературы[208].
Наконец, но не в последнюю очередь, избранный мной жанр обусловил композицию книги. В пяти главах последовательно, один за другим, анализируются четыре Узла и Конспект ненаписанных Узлов. Мы движемся по тексту «Красного Колеса», наблюдая не только ход истории (объект Солженицына), но и смысловое возрастание самого повествованья. Разумеется, обойтись без возвращений к уже прочитанному было невозможно. Как и без заходов (нечастых, но порой крайне необходимых) в текстовое будущее. Загадка, которой Варсонофьев озадачивает уходящих на фронт Саню и Котю («Август Четырнадцатого»), получает разгадку лишь при второй встрече молодого героя со «звездочётом» («Апрель Семнадцатого»). Это случай особенно яркий и наглядный, но далеко не единственный. Не избегая повторов вовсе (истолкованный ранее эпизод в новом — расширившемся — контексте приобретает несколько иную смысловую окраску, изменения персонажей заставляют иначе оценивать их прошлое), я все же стремился идти от начала к концу. (В частности, потому довольно подробно анализировал зачинную главу «Августа…», финальную — «Апреля…» и Пятый Эпилог, формально не включенную в состав «повествованья», но значимо в нем присутствующую трагедию «Пленники».) Такой подход не подразумевает предварительного общего взгляда на рассматриваемое (постигаемое) нами сочинение. Его неповторимая стать, его мировоззренческие основы, его поэтика, его органические связи с большой литературной традицией, целым солженицынского космоса и судьбой автора должны раскрываться читателю постепенно, становясь — по мере движения от Узла к Узлу — все более отчетливыми.
Ограничусь лишь двумя тезисами общего характер — оба будут не раз конкретизироваться и уточняться в дальнейшем. Во-первых, читая «Красное Колесо», в равной мере важно все время помнить и об
