Проза Александра Солженицына. Опыт прочтения полностью

Опасения за себя (смогут ли мне помочь? не ошибутся ли те, кому я больше всех доверяю?) слиты с тем, что принес долгий опыт работы, в которой должно следовать легендарному Гиппократову правилу «Не навреди». Должно. Но получается не всегда. И не только из-за того, что работать немногим истинным врачам приходится в варварских советских условиях, рядом с толпой бездельников, неумех, просто случайно попавших в медицину людей. Опасающийся рентгеновской передозировки больной «уязвил» Людмилу Афанасьевну не дикостью и упрямством, а возможной правотой. «Она действительно должна была скоро делать сообщение в обществе рентгенологов на тему: „О поздних лучевых изменениях“. Почти то самое, в чём упрекнул ее Костоглотов» (81). Отсюда размышления Донцовой в главе «Право лечить». Вопреки ситуации возбужденного спора подтверждаемые в главе «Хорошее начинание» страстным оппонентом Донцовой (но и высоко ценимым ею коллегой, человеком, которому Людмила Афанасьевна готова доверить жизнь): «Да вы меня убиваете, Людмила Афанасьевна! — пятерню большую, как защищаясь, поднял к голове Лев Леонидович. — Да как можете так говорить — вы!? Да здесь вопрос, выходящий даже за медицину! Здесь — борьба за характер всего общества!» (312).

Вот-вот. Борьба за характер всего общества. И даже более того. Право лечить и — право учить, право строить, право вводить новые технологии, право изменять социальные нормы… (Да и право на личное счастье, на любовь, на человеческую жизнь.) Донцова думает: «всякий делающий всегда порождает и то, и другое — и благо, и зло» (84). И словно бы в полном с ней единодушии бодро витийствует поэтесса Алла Русанова, освобождая отца от робко пробуждающейся совести (пусть замешанной на животном страхе возмездия): «тот, кто идёт и сигнализирует, — это передовой, сознательный человек! Он движим лучшими чувствами к своему обществу, и народ это ценит и понимает. В отдельных случаях такой человек может и ошибиться. Но не ошибается только тот, кто ничего не делает. (курсив мой. — А. Н.) Обычно же он руководится своим классовым чутьём — а оно никогда не подведёт» (241). Что ж, про такие толкования реальной сложности бытия (изощренные ли, простодушные ли опыты «оправдания зла») все, что требуется, коротко и ясно сказал Нержину (и нам) дворник Спиридон: «волкодав — прав, а людоед — нет!» (II, 499).

«Жил сапожник с женой и детьми у мужика на квартере. Ни дома своего, ни земли у него не было, и кормился он с семьёю сапожной работой. Хлеб был дорогой, а работа дешёвая, и что заработает, то и проест. Была у сапожника одна шуба с женой, да и та износилась в лохмотья» (93)[174].

В следующем абзаце появляется еще одна цитата из толстовского рассказа — резкий до гротеска, подчеркнуто-грубо телесный портрет барина (противопоставленного Толстым «поджарому» Семёну и «худощавому» Михайле): «как с другого света человек: морда красная, налитая, шея как у быка, весь как из чугуна вылит… С житья такого как им гладким не быть, этакого заклёпа и смерть не возьмёт»[175]. Поддуев распознает в барине сходство со многими знакомыми начальниками. «Да и сам Ефрем не начинал ли на такого вытягивать?» (93).