– Vox Populi – «Голос народа»!!! Крылатое латинское выражение! Со школьной скамьи! Господин ведущий, у нас есть ответ.
– Итак, господа знатоки? Что же означают буквы на Останкинской телебашне?..
Вот так команда знатоков пробила брешь, в которую устремились все силы добра. Найти этого Вокса!!! И оторвать ему Попули!!!
Зацепка была слабой, но сработала. Вскоре появилась первая информация, заслуживающая внимания. Потом вторая… Потом в темноте высветилась узкая тропинка в логово современного чернокнижника, гения из потусторонней вселенной «Чёрного Интернета»… Кто-то знал кого-то, слышавшего про хакера с позывными «VOX»… Награда за любую информацию о преступнике… Наконец где-то мелькнул обрывок нитки, в неё сразу вцепились десятки рук, размотали-размотали и пришли к панельному дому на окраине Москвы.
Оперативная группа поднялась на пятый этаж.
В однокомнатной квартире не было ни нагромождения технических устройств, ни переплетения кабелей. Ни телевизора. Ни даже консультантов из американских спецслужб, замаскированных под предметы мебели. Ни собственно мебели. Квартира была пуста и светла. Хакер исчез.
Мистики полагают, что совесть народа может быть выражена в одном человеке. Что ж… На то они и мистики, чтобы полагать.
Перед рассветом снова раздался крик ворона. Сухой, раздирающий воздух, враждебный пространству и небу. Страшный, бесполый, режущий отчаянием, механически жестокий. Лишённый влаги жизни.
Крик отзвучал эхом и ворон полетел вслед уходящей темноте, а величественное цветущее дерево превратилось в высохшие останки, уродство бессмысленно торчащих ветвей. Это был не ворон. Это была смерть.
Наваждение исчезло и солнце показалось над окраиной городка, пробуждая всё живое к событиям дня. Осветилась и улица, пролегавшая от элеватора и далеко вниз, к песчаному берегу реки и водонапорной башне.
В конце улицы жила странная женщина. Очень давно кто-то сказал ей вслед и слово осталось: Ведьма.
Никто не видел её при свете дня. Иногда она возвращалась неизвестно откуда в предутренних сумерках или ночью, прихрамывая и таща что-то за спиной.
Вокруг других домов была непрерывная толчея: возились дети, приходили родные, знакомые, почтальоны, служащие собеса, гавкали собаки, открывались-закрывались ворота, доносились музыка, разговоры, шум посуды и льющейся воды, все обычные звуки жизни, замирающей лишь в раскалённый полдень. Но в её доме и вокруг была тишина.
В её окнах никогда не горел электрический свет. Окна сами вспыхивали на закате, а потом гасли до утра. По ночам летучие мыши роем летали над её домом.
Она сторонилась людей и, быть может, не умела даже разговаривать с ними. А про неё говорили разное. Будто бы зовут её Мара или как-то похоже, по-чужому. Дом её уже стоял и был чёрным от старости, когда полвека назад прокладывалась улица и поэтому он не вровень с другими домами, а на отшибе, за могучими тополями, а дальше только глухой пустырь и степь. И сама она всегда была такой старой – и во времена родителей, и дедов, и в совсем незапамятные годы.
Взрослые редко упоминали эту женщину, но молодое поколение, любившее почесать языками, сплетничало без остановки. Как же не рассказать страшную историю томительным летним вечером, сидя под оранжевым фонарём на бревне-скамейке в окружении стайки девчонок, щёлкающих семечки и смотрящих во все глаза.
Рассказывали, что старуха знается с нечистыми духами, может колдовать и насылать порчу. Кто-то сам видел, как она, пошептав, вызвала грозу, от которой опало цветение весенних садов. Однажды она, как свечу, задула молодой месяц. Все знали, что она собирает тайные травы на болотах и умеет летать. Кто-то косо посмотрел на её дом, да таким и остался. Не сосчитать было тех, кто упал вместе с велосипедом, стоило ей отдёрнуть занавеску и взглянуть. Любой понимал, из-за кого в прошлом году арбузы уродились неспелыми, с белой мякотью. Самые отважные не смогли бы переночевать на пустыре у её дома. Все воздушные змеи, самолётики и мячи, перелетевшие через её забор, считались пропавшими без вести. Самые сведущие говорили, оглядываясь, что хромая чёрная кошка, любившая греться у кладбищенской ограды или прямо на могильной плите, – это она и есть.
Иногда, уже ближе к полуночи, детвора, переиграв во все игры, начинала просто носиться вдоль по улице, с визгами и топотом, пробегая иногда вблизи её дома. Если шум становился слишком громким, вдруг шевелилась занавеска, кто-то невидимый зыркал оттуда, а потом гремела цепь открываемых ворот. Это был сигнал к повальному бегству, все мчались по домам не оглядываясь.
