Иногда я чувствую, как идёт время. Оно проходит, делая неважным то, что было самым главным вчера. Вот лежит помятый в бою апельсин, из-за которого началась целая война. Потому что мы хотели этим апельсином играть в футбол, а враги наши хотели его просто съесть. А сейчас уже как-то неважно, просто забытый апельсин. Я необыкновенно умный, вот бы ещё только научиться угадывать, что будет главным на следующий день.
Не вызывает сомнений, что здесь – центр Вселенной, а мы – цари над всеми живыми существами. Может, кроме пчёл, они сами по себе, потому что кусаются.
Вокруг всё живое. Даже вот эта лужа, она словно ждёт, чтобы кто-то в неё посмотрелся. Кстати, о луже. Если кораблик переплыл через неё, то и я смогу. И переплыл бы, если бы не было более важных дел. Вот сейчас нужно утешить цветок, стряхнуть с него росинки. Глупый! Наверное, плачет от того, что солнце зашло. Это же ненадолго.
Дни очень большие и наполненные событиями, к ночи все силы исчезают. Правда, иногда просыпаешься от того, что луна смотрит в окно… Иногда даже кажется, что смотрит кто-то волшебный, находящийся ещё дальше луны…
Над Садом раскинулась ночь.
А над ночью и звёздами, над временем и безвременным хаосом, над всей непостижимой алгеброй пространства, раскинулась светлая даль, откуда Сад казался голубой мерцающей точкой.
Из дальней дали, с самой высокой высоты, на которую может взлететь лишь чистая душа, Создатель Сада смотрел на любимое, юное, крепко спящее человечество.
Она всё ещё горит. Каждый вечер прохожу мимо неё и удивляюсь. Всё в мире меняется ежеминутно, но есть она, эта константа. Горит, горит, оттуда, сверху и из прошлого, из коммунистических времён, абстрактная красная блямба над гостиницей «Ленинградская». Если этот маяк виден – ты в Москве. Если нет – в Мытищах. Если блямба справа – ты едешь в Мытищи. Если слева – ты из Мытищ припёрся в Москву. Если посередине – значит, ты стоишь и тупо смотришь на блямбу. Если она то слева, то справа – ты ходишь вокруг гостиницы, не зная куда податься.
Я смотрю на блямбу-маяк, она смотрит на меня. Мы оба занимаемся не своим делом. Маяк должен призывать корабли, но подползают только поезда. В марсианской столице нет моря. Я, в свою очередь, должен… А чёрт его знает, что я должен и кому.
Вид площади и вокзала слишком своеобразен, чтобы его описать. Бедны для этого все виды искусства, включая декоративно-прикладные. Принимаю Площадь трёх вокзалов, по форме схожую с отметиной на лысине сверхгигантского Горбачёва, как необходимое зло, которое нельзя преодолеть, но можно миновать.
Торжеству зла мешает лишь памятник Лермонтову. Ничто не связывает этот сюрреалистический пейзаж с именем Лермонтова и не найти во всей Вселенной ничего, менее заслуживающего названия «лермонтовские места». Но памятник стоит, выслушивая за день миллионы раз вопрос «Кто это? Вот это – чё за мужик?»
Я знаю, кто это, и это тайное знание меня однажды погубит. Самое опасное здесь – это интеллигентное выражение лица. Скорее прогоняю его, ведь у меня и так в руке не лопата, не баул, не коляска, не котомка и не мешок с навозом, а всего лишь портфель – отягчающее обстоятельство. Придаю лицу напряжённо-злобно-тупо-наступательное выражение, походка становится такой же и даже безобидный портфель уже выглядит как трофей, отнятый в подворотне у какого-то мажора.
В памяти проносятся парижские вокзалы, куда люди приходят просто так, выпить чашечку кофе. Потому что чисто, красиво и помпезно. Контраст с моим вокзалом такой, что кажется, будто он – из параллельной Вселенной, такой вот антивокзал с антипассажирами в антипоездах.
Подходит мытищинская электричка. На её железном заду красуется символическое обозначение конечной станции: «Мы». Остальные буквы отсутствуют, но это никого не ставит в тупик, все в курсе. Постороннему не добраться даже до турникетов, будь он трижды чемпион по многоборью.
В тамбуре арктический холод и снег. Наверное, из-за оторванных дверей. Так странно, что их отрывают только зимой, летом дверей даже больше, чем нужно. Быть может, двери обрывают последователи легендарного шизофренического моржа Порфирия Иванова, желая закалить пассажиров.
Впрочем, никто бы не удивился, увидев этих бодрых существ, поедающих снег между пением частушек. Здесь видели всё. Голливудский блокбастер «Фантастические твари и где они обитают» снимался именно здесь, но сложно сказать, на какой платформе. На любой.
Электричка трогается и в тамбуре-распашонке температура падает ещё на 30 градусов. Взрослые самцы инстинктивно и молниеносно выстраиваются в ряд, выставляя рога навстречу ураганному ветру. За их спинами сбиваются в кучу женщины и молодняк. Кто-то подблеивает, кто-то умудряется дочавкивать семечки.
Не теряя места в строю, я задремал и не ощутил, как на плечо мне сел Снежный Ангел. Он зашептал мне сразу в оба уха: «Не вылезай ты в этих своих Мытищах! Что это за название такое? Как будто в коровнике что-то разлито и нужно перешагнуть! Чуть в мытищи не вступил! Езжай со мной дальше, в Сергиев Посад!
О, Сергиев Посад!
