Размышляла: «Всю жизнь только и занимаюсь, что рассматриваю чужие секреты под увеличительным стеклом. Но никогда прежде они меня не задевали, не были интересны. Только с точки зрения влияния на дело, на благонадёжность. Но здесь? Мне хочется подсмотреть эту диковинную, таинственную, удивительную чужую жизнь. Попытаться уловить мельчайшие детали, преображающие танцующих людей. Марта говорила, что танго – это страсть, свобода, квинтэссенция красоты, это – то самое настоящее, которое ты проживаешь только здесь и только сейчас.
Но что-то же от этой игры в жизнь (или от собственно жизни?) остаётся? Не может же быть, что творящие красоту за пределами танго такие же мелочные, гнусные стервятники, бьющие коленом в пах и кулаком под дых, и хорошо, если не толпой? Или – может? Как узнать, что случается с такими людьми, кто впускает в себя ветер, даёт ему разворотить тонкие рёберные стенки и дарит всем обжигающие струйки запредельной любви?».
Устав от скачущих образов и вопросов, подтянула к себе телефон. Покрутила его, выкопала из электронных мозгов номер Макса, решительно нажала вызов. Гудок, ещё, три, четыре … На пятом отозвался мягкий, тёплый, обволакивающий голос:
– Привет, красавица! Соскучилась?
Майя откинулась на спинку кресла, прикрыла глаза, ответила:
– Привет, Макс. Давно вернулся?
– Да уж четыре дня.
– А почему не позвонил?
Макс хмыкнул:
– Ты тоже не позвонила. Хочешь, встретимся?
Майя вдруг почувствовала секундную неловкость, но отбросила её:
– Поедем, Макс, поужинаем где-нибудь? Часов в девять ты свободен?
– Я для тебя всегда свободен, даже если чертовски занят.
По правилам их общения, Майе нужно было сейчас согласиться с его благородством и поблагодарить за готовность пожертвовать делами, но именно сегодня ей не хотелось подыгрывать. Поэтому ответила просто и сдержанно:
– Если ты занят, то можем отложить.
Макс, не услышав обычной поддержки, перестал вальяжничать и тоже обычным, не идеально-сексуальным голосом спросил:
– Где тебя забрать и куда ты хочешь поехать?
– Забрать возле дома. А поехать… Может быть, куда-нибудь за город? Или можем просто поужинать у тебя в Павловске.
– То есть ты останешься, правильно?
Майя представила его сильное, тёплое, уютное тело, вспоминая, как давно они сидели просто в обнимку перед телевизором или камином, и кивнула головой. Потом, спохватившись, что Макс её не видит, сказала:
– Да, я останусь. И я согласна даже на пиццу.
То есть, по их сигнальному коду, ужин её не особо интересует, а нужно то, что случается после. Или – вместо. Макс взоржал в трубку молодым жеребцом и отключился.
Часы показывали 19:40, когда Верлен выдралась из вороха бумаг, разбросанных по полу. Сообразив, что до встречи остаётся меньше полутора часов, свернула длиннющие отчёты в рулон, положила в стол, чтобы не смущать уборщицу, торопливо подхватила телефон и сумку и выметнулась за дверь. Почти пробегая по лестнице и вестибюлю, торопливо попрощалась с охраной, домчалась до машины, уронила ключи, подобрала, опять уронила. Чертыхнулась, остановилась, запустила длинные пальцы в растрёпанные кудри и подняла глаза в наливающееся розовато-сиреневыми сумерками вечернее небо: «Куда спешу? От чего убегаю? Я что, волнуюсь?»
Уже спокойнее подняла ключи, открыла замок, бросила сумку с телефоном на пассажирское сиденье, выехала со стоянки, стараясь дышать глубоко и размеренно. Дома прикрыла за собой дверь, прислонилась к ней спиной и отрешённо оглядела своё пространство: «Почему я всегда встречаюсь с Максом на его территории? Я никогда и никого не приглашала к себе в гости. Даже братья, и те у меня не были. Только спецы, которые ставили всякие электронные примочки, и всё. Как же так вышло, что я совсем отгородилась от мира? Да, в общем-то, никто до сих пор не напрашивался… Ну и ладно. Иди-ка ты в душ, времени много…».
Пока стояла под горячими струями, смывая рабочий день, сушила кудри, заново подкрашивала глаза, пока переодевалась в жемчужно-серую шёлковую рубашку и лёгкие чёрные брюки, всё пыталась понять: «Почему? Почему я не понимала раньше всего этого опустошённого одиночества? Будто живёшь в постоянном межсезонье, ни зима тебе, ни лето, ничто не трогает, ничто не завораживает. Как брошенная лодка в огромной пустой заводи, качаюсь, бессмысленно кручусь, когда попадаю на бьющие снизу ключи. Так же внезапно меня выносит на плёс, но никто, никто не подъедет, не зацепит, не увезёт к пристани, не даст имя, не привяжет канатом, не укрепит борта, не просмолит рассохшиеся стыки, чтобы не попадала и не топила тоской и тягучим раздражением чёрная вода, покрывшая выжженную пустошь… Так а хочу ли я этого? Неба, сливающегося с океаном? Июльской грозы? Горячего хлеба и надёжных рук? Или всё же стремлюсь остаться ничейным сердцем, совершенным, но неприкаянным? Всегда – ничейной?».
