– И в мыслях не было.
Федор порезал сыр и пододвинул поближе к гостю:
– Бери. Ты же любишь с сыром.
– Ты еще помнишь, что я люблю?
Юрий Васильевич взглянул исподлобья и неожиданно почувствовал, что глаза стали мокрыми. Он поморгал, быстро глотнул из чашки и потянулся за куском хлеба. Не хватало только пустить перед сыном слезу. Рассмеется в лицо.
Несколько минут они молча жевали кто сыр, кто колбасу и прихлебывали чай.
– Слушай, пап, – неожиданно спросил Федор, – ты же хорошо знал соседку Анну Андреевну?
– Бабу Нюру, что ли? Ну как… Здоровались, конечно, но на брудершафт не пили.
– А дома у нее бывал?
– Несколько раз. А к чему ты спрашиваешь?
– Она богато жила? Ну, в смысле, ценности у нее были?
– Что ты имеешь в виду, не понял?
– Ну, не знаю. Столовое серебро, старинные вещи, картины… Украшения ты вряд ли мог видеть, хотя, возможно, она что-то такое надевала. Колье, перстни, тиары всякие…
– Золото-бриллианты?
– Да.
Волынцев-старший задумчиво помешал ложечкой в чашке.
– Ничего такого я не помню. Я вообще мало интересовался жизнью соседки. Своих проблем было хоть отбавляй.
Ну еще бы!
– Драгоценностей я на ней никогда не видел, картина в доме была, кажется, всего одна. И то случайно узнал. Я тогда только въехал. Рассохлась старая рама, и она спросила, не смогу ли я сделать новую. Я зашел, чтобы посмотреть, какой ширины нужен багет, ну, чтобы картина вписалась в интерьер, а потом сделал. И подарил ей, кажется, на Новый год. Так сказать, в честь знакомства. Баба Нюра была ужасно благодарна.
– А что за картина? – спросил Федор.
– Да… незамысловатое что-то.
Выходит, какая-то картина у Анны Андреевны была. Отец видел ее достаточно давно, а значит, речь идет о какой-то другой картине, потому что та, которую видел он, написана совсем недавно. А со старой что стало? Была да сплыла?
– Так что, ты говоришь, там было изображено?
– Пруд и рыбки золотые, – ответил Юрий Васильевич, доедая сыр. – Пасторальный такой пейзажик. Хотя… кое-что мне показалось странным…
– Что?
Юрий Васильевич задумчиво пожевал.
– Ко мне как раз заходил Бронштейн. Ты помнишь Бориса Яковлевича? Он видел картину и тоже что-то мне про нее говорил…
– Что именно?
Федор вдруг почувствовал, как снизу вверх по шее пробежали мурашки и под когда-то выбитой правой ключицей болезненно забилась какая-то жилка.
– Не помню… не до того было. А тебе зачем? Баба Нюра что, собирается…
– Она недавно умерла.
– Да что ты? Не знал. Хорошая была бабка. Кажется, прямой потомок знаменитых Виельгорских. Так тебя интересует, что после нее могло остаться? Решил заняться перепродажей антиквариата? Неплохой, кстати, бизнес. У меня есть знакомые в этой сфере…
– А Бронштейн еще жив?
– Да что ему сделается, старому хрычу! Хочешь проконсультироваться? Он ведь не совсем по этой части.
– А где его можно найти?
– Преподает в Академии Репина, но он античным искусством занимается. Впрочем, если надо, я дам сотовый.
– Спасибо.
– Думаю, он будет тебе рад.
Федор услышал в голосе отца сомнение и усмехнулся.
– Нет, в самом деле, – заторопился Волынцев-старший, – он ведь тебя с детства помнит.
– Это хорошо, что помнит, – кивнул Федор, поднялся и отошел к плите.
В словах сына Юрию Васильевичу опять послышалась насмешка. Он хотел было снова начать пререкаться, защищаться, нападать, но вдруг почувствовал непонятную усталость. Словно весь день пахал и теперь нет сил даже рот открыть. Что это с ним?
– Федя, может, ты зайдешь к нам, когда мама вернется? – как можно увереннее спросил он, глядя в сыновью спину.
Со спиной разговаривать было как будто бы легче.
– Зайду, – ответил Федор, не поворачиваясь.
– Может, тебе все-таки дать денег? Или с работой помочь?
– Спасибо. Не надо.
Не надо. Стало быть, разговор окончен.
Волынцев поднялся, отряхнул шорты и взял со стула бейсболку.
– Ну звони, если что.
– Конечно.
Федор проводил отца до двери и кивнул, прощаясь. Щелкнул замок.
Юрий Васильевич немного постоял, затем надвинул на лоб бейсболку и, постепенно ускоряя шаги, двинулся прочь со двора. Уже в машине он вдруг подумал, что надо бы заехать к Оленьке. Стресс снять. Эта мысль его взбодрила. Волынцев лихо вырулил со стоянки и помчался на Английский проспект, где совсем недавно приобрел для Оленьки небольшую, но милую квартирку.
После ухода отца Федор еще посидел немного за столом, но аппетит пропал и на душе было противно. Ну и зачем он так со стариком? Все еще пытается свести с родителем счеты? А ведь объявил ему, что все давно забыто. Видимо, обиженный мальчишка еще живет в нем и выскакивает каждый раз при встрече с папашей. Глупо. Надо будет все же позвонить им с матерью.
Он открыл окно, сел на подоконник и закурил. Самое лучшее сейчас – наконец хорошенько поразмыслить, что за непонятки творятся вокруг соседки.
Итак, картина у Анны Андреевны Виельгорской была всего одна, да и с той что-то было не так. Что именно? В любом случае тому полотну должно быть немало лет. Сорок? Пятьдесят? Сто?
