И начать, пожалуй, с подруги. Когда он поинтересовался, как они познакомились, оказалось, что девчонки дружат с буйных студенческих времен. Обе окончили филфак МГУ и подались в Питер делать карьеру в журналистике. Им казалось, что здесь меньше придется локтями пихаться. В результате одна все же стала успешной журналисткой, а другая торгует дамским бельем – или чем там еще? – в бутике. Чем не мотив? Только для чего? Для зависти – вполне, но этого мало. Не совсем понятно, о чем тогда пытались узнать отморозки, мутузившие Марфу за мусорными баками. Может быть, у нее есть очень дорогая вещь, которая до зарезу нужна этой Лариске, и та не может ее найти, сколько бы ни рылась в вещах подруги? Что за вещь, ради которой можно устроить светопреставление с тыканьем ножом в лицо? Надо спросить Марфу, хотя… все это слишком напоминает дешевую мыльную оперу.
Надо бы посмотреть на даму из бутика. Станет ясно, на что она годится.
Что касается гения журналистики, то достаточно поглядеть на уши и младенческие розовые щеки, чтобы любое подозрение показалось диким кощунством. С другой стороны, парень умен и далеко не так прост, как кажется. Чем может обладать Марфа, чтобы Егор Егоркин до смерти захотел это получить?
Есть еще некий недоступный простым смертным Володя. Достойный представитель чиновничьих кругов. Если все случилось не из-за Юли, то вычеркивать его из списка подозреваемых никак нельзя. Напротив, именно он был ближе всех к Марфе и многое знал.
Федор вдруг поймал себя на мысли, что о возможной виновности любовника соседки думает с удовольствием. Что, хотел бы, чтобы так оно и было? Ну не сволочь ли ты, Волынцев? В глаза парня не видел, а уже готов приговорить. Неужели запал на эту девицу?
Федор включил поворотник и затормозил перед светофором. Ему всегда нравились девушки если не тихие, то спокойные и женственные. Не дурочки с надутыми губами, которые молчат, чтобы сойти за умных, а такие, что не стараются понравиться, не умничают, не выпендриваются, не вешаются на шею. Эта Марфа на шею, похоже, тоже вешаться не станет, но на этом сходство с его идеалом заканчивается. Ни тишины, ни спокойствия тут не наблюдается. Так что оставим соседку ее дружку-чиновнику. У того и карьера, и денежки, скорее всего, водятся. Прекрасная кандидатура в мужья. Не то что он, который даже еще не знает, удастся ли устроиться на работу и кем. Кстати, вот чем давно пора заняться, вместо того чтобы изображать секьюрити при девчонке, которая, возможно, в нем и не нуждается. Точнее, нуждается, но не в нем, а в этом высоколобом чинуше.
И чего он прицепился к этому неописуемому Володе? Неужели завидует?
Разозлившись на себя, он припарковался только с пятой попытки, не стал заходить, как собирался, в магазин и пошел домой.
К черту всех, а в особенности – соседку!
Дома Федор решил, что стоит перекусить. Хотя бы для того, чтобы переключиться с бесполезных мыслей на мысли полезные: о работе, о родителях, о том, чтобы устроить личную жизнь, наконец. Он достал из холодильника джентльменский набор: колбасу, сыр и хлеб. Подумав, нашел еще и кетчуп. В самом деле, пора заняться собой.
Звонок в дверь был полной неожиданностью. С куском колбасы за щекой Федор пошел открывать. За порогом в шортах, футболке и тинейджерской бейсболке стоял Юрий Васильевич Волынцев. В такт музыке, льющейся из наушников, он притоптывал волосатой ногой и слегка подергивался.
– Здравствуй, Федя, – весело сказал он, увидев перед собой хмурое лицо сына.
– Привет. Проходи.
Федор повернулся и пошел в квартиру. Волынцев снял головной убор, вынул наушники и, словно с неохотой, вошел следом.
– Кофе? Чай?
– А обняться после долгой разлуки?
Федор обернулся:
– Ты в самом деле этого хочешь?
– Почему нет?
Федор пожал плечами и, шагнув, обнял родителя. Юрий Васильевич легонько припал к сыновней груди.
«Прямо хоть картину “Возвращение блудного сына” рисуй», – подумал Федор и усмехнулся.
Волынцев-старший отстранился и посмотрел испытующе.
– Ты что, совсем не рад?
– Рад.
– Ну конечно! Сейчас скажешь, что удивлен, как я вообще о тебе еще не забыл, потом вспомнишь, как оставил тебя одного в аквапарке и ты шел пешком через весь город, как не забрал из лагеря, как уехал с матерью в Таиланд и не оставил ключи от квартиры…
Федор обернулся и посмотрел, как показалось Юрию Васильевичу, с равнодушным недоумением.
– Послушай, пап, мне давно не тринадцать, и детские обиды остались в прошлом. Странно, что ты о них так хорошо помнишь. Не замечал в тебе комплекса вины.
– Если ты воображаешь, что я пришел каяться, то напрасно!
– Да никто и не просит. Тебе с сахаром?
– Два куска. Я, в принципе, зашел посмотреть, как ты устроился, не надо ли чего. Денег?
– Деньги есть пока. Устроился, как видишь, нормально. Садись. Я наливаю. Как мама?
– Улетела на Мальту. Хочет поправить свой английский. Там хорошие языковые курсы.
– Ясно. Привет ей от меня.
– У меня выставка была весной. Очень успешная. О ней много писали.
– Не сомневаюсь. Ты талант!
Юрий Васильевич почувствовал, что над ним издеваются.
– Что, ищешь способ меня разозлить?
