– Не удивляйся, Федя. Не одного тебя жизнь потоптала. Онкологией страдаю. Только-только от «химии» отошел, – басом сказал Борис Яковлевич и крепко пожал протянутую руку.
Федор сел на предложенный стул рядом со столом профессора и, неизвестно почему волнуясь, спросил о картине Виельгорской.
– Да, я помню, – несколько рассеянно сказал Бронштейн и задумчиво погладил лысую голову.
Бледные сероватые щеки, потухший взгляд, сморщенная гусиная шея. Бедный старик. Впрочем, какой он старик? Просто из-за болезни выглядит лет на десять старше.
– Краски! Да! И сам холст! – вдруг хлопнул по столешнице Борис Яковлевич. – У нас такие не продавались. Причем картина была вовсе не старая. Примерно середина двадцатого века. Да, вот еще что. Я видел полотно без рамы и заметил в углу три латинские буквы – W, S и, кажется, C. После каждой буквы стояла точка.
– И что из этого может следовать?
– Что это, возможно, полотно европейского художника. Современного. Ну почти. Во всяком случае, сто лет ей еще не исполнилось.
– А буквы – подпись?
– Надеюсь. Во всяком случае, это зацепка.
– Картина может иметь ценность? – спросил Федор и почувствовал, как стайка уже знакомых мурашек, встрепыхнувшись, проскакала вдоль позвоночника.
– Зависит от того, чья работа. Впрочем, рука мастера чувствовалась. Знаешь, тогда – это был конец девяностых – мне показалось странным увидеть подобную вещь у простой советской старухи. Хотя теперь я не вижу ничего необычного. Скорее всего, кто-то из родственников вывез из Европы после войны. Оттуда не чемоданами, эшелонами тащили. Не знаешь, у нее кто-то воевал? Она сама, возможно?
Федор покачал головой.
– А почему тебя вдруг заинтересовала эта вещь?
– Анна Андреевна Виельгорская завещала свою квартиру одной журналистке.
– А-а-а… Понятно. Наследница решила продать и хочет узнать, почем нынче фунт искусства.
Федор уже открыл рот, чтобы сказать, что все совсем не так, но передумал. Что, собственно, он может объяснить?
– Я тогда не стал заморачиваться, да и выяснить авторство в те времена было непросто. Это сейчас любую вещь можно идентифицировать по изображению.
– Вы сможете?
– Ну ты даешь!
Борис Яковлевич засмеялся и тут же закашлялся. Федор оглянулся в поисках воды, но Бронштейн замахал рукой.
– Брось, не надо!
Достал из кармана блистер и сунул в рот таблетку.
– Я картину видел двадцать лет назад. Правда, рассмотрел ее довольно хорошо, но… А фото картины сделать можно?
– К сожалению, нет. Но я надеюсь на вашу профессиональную память.
Борис Яковлевич посмотрел удивленно, но расспрашивать, почему нельзя прислать фотографию, не стал.
– Так-то оно так, – сказал он, поглаживая голову. – Сюжет незамысловатый. Пруд, рыбки, зелень вокруг. Нет, не смогу! Я даже не предполагаю, кто может быть автором! А вдруг это не профессиональная работа? Написал человек и повесил у себя в доме. Нигде не выставлялся. Нет. Не смогу точно. Да и сфера не моя. Я ведь больше по античной культуре.
Борис Яковлевич еще несколько минут яростно открещивался. Федор терпеливо ждал.
– Ну ладно, попробую, – сломался наконец Бронштейн. – Самому интересно.
Сразу было ясно, что интересно. Федор улыбнулся.
– А ты хитрый, – прищурился Борис Яковлевич. – Знал, что не утерплю.
– Надеялся.
В кабинет без стука вошел молодой человек.
– Привет, Шимон, – поздоровался Бронштейн, и взгляд его стал ласковым. – Вот, познакомься, Федя. Племянник мой. Сторожить меня приехал.
– Не сторожить, а навестить, дядя.
Шимон пожал протянутую Федором руку.
– Рассказывай. Испугались, что откинусь в одночасье. Прислали бригаду спасателей.
Шимон покачал головой:
– Скажете тоже. Просто семья беспокоится.
– Ну а я что говорю! Вот, кстати, Шимончик здорово шарит в интернете. Если согласится помочь, с ним вдвоем мы, возможно, справимся.
Шимон посмотрел вопросительно.
– Федор просит нас кое-что найти.
– Что?
– Неизвестную картину неизвестного художника, к тому же неизвестно когда написанную.
– Интересно, – без улыбки заметил Шимон.
– Ну и как ты думаешь, такое возможно?
Шимон спокойно ответил:
– В наше время все возможно, дядя.
Федор посмотрел на молодого человека с уважением.
Домой он ехал в почти хорошем настроении.
Почти, потому что за целый день эта взбалмошная Марфа не позвонила ни разу. Он не звонил тоже, но это объяснимо. Не хотел мешать влюбленным голубкам. С другой стороны, с какой стати ему за нее волноваться? Теперь с ней рыцарь Володя на белом коне. Мавр сделал свое дело, мавр может уходить.
Потравив себя еще немного противными мыслями и выкурив три сигареты, он подъехал к дому. И тут раздался звонок.
– Добрый вечер, Федор, – услышал он нежный голосок.
– Алина.
– Как я рада тебя слышать!
– Я тоже, – отозвался он.
И это было чистой правдой.
Она предложила встретиться в сквере у Казанского. Федор развернулся и поехал на Невский.
