«Вся эта местность, поднятая от 9 до 11 тысяч футов над уровнем моря, состоит из двух, довольно резко между собой различающихся частей: южной — к которой собственно и приурочено монгольское название Цайдам, — несомненно бывшей недавно дном обширного соленого озера, а потому более низкой, совершенно ровной, изобилующей ключевыми болотами, почти сплошь покрытой солончаками; и северной, более возвышенной, состоящей из местностей гористых или из бесплодных глинистых, галечных и частью солончаковых пространств, изборожденных невысокими горами».
Цайдам был населен в основном монголами, частично тангутами и в небольшом количестве китайцами. Население занималось обычным для монголов занятием — скотоводством. Иногда по долинам рек видны были жалкие попытки земледелия. В те времена цайдамские монголы часто подвергались жестоким набегам «орынгынов» — разбойников различных тангутских и тибетских племен.
Сыртынские монголы встретили экспедицию довольно радушно; принесли молока, продали баранов и масла. Проводник на дальнейший путь также скоро отыскался, но не прямо в Тибет через Западный Цайдам, как того хотел Пржевальский, а кружным путем, через стойбище курлыкского князя.
«13 августа к нам явился проводник, весьма приличный монгол, по имени Тан-то. Впоследствии оказалось, что это был один из местных ловеласов, каковые встречаются и между номадами. Вопреки своим собратьям, Тан-то каждый день умывался, чистил зубы и носил опрятную одежду. Человек он был хороший и услужливый. Впоследствии мы одарили Тан-то, соображаясь с его вкусами и привычками, кусочками мыла, бусами, ножницами и тому подобными мелочами, которые, конечно, будут служить немаловажным подспорьем при атаках цайдамских красавиц». Снова стоит отметить как своеобразный грубоватый юмор Пржевальского, так и его всегдашние насмешки над любовью во всех ее проявлениях.
Торопясь наконец-то попасть в Тибет, караван выступил в тот же день. Болото сменилось солончаками, по которому гуляли миражи — весьма обычное для монгольских пустынь явление, как отмечает Пржевальский. Пройдя 65 верст по безводной равнине за два дня, экспедиция остановилась на дневку. Егоров уже почти выздоровел. Зато совершенно случайно Иринчинову выбило три передних зуба в момент, когда тот, как обычно, привязывал верблюдов.
В остальном путешествие прошло без происшествий и уже 25 августа, сделав 305 верст от Сыртына, путники добрались до озера Курлык-Нор, на другой стороне которого находилась ставка правителя. Через день после прибытия с противоположной стороны озера Курлык-Нор пожаловал сам местный бэйсе (то есть князь пятой степени) — молодой человек лет тридцати, немытый и грязный, одетый в красное одеяние со множеством побрякушек. Его сопровождала свита из 10 человек, столь же грязных. Князь, видимо, был предупрежден китайскими властями, потому что давать проводника и верблюдов с ходу отказался.
Немного погодя Пржевальский отправился к нему отдать визит и возобновить переговоры: «Князь вышел навстречу и ввел меня в свое временное обиталище. Это была грязная, дырявая юрта, против лазейки в которую лежал на земле красный войлок; на нем я уселся вместе с бэйсе. Перед нами тотчас поставили чашки с чаем и дзамбою; сбоку же князя положили баранью требушину, наполненную маслом. Из сосуда князь доставал своими грязнейшими пальцами масло и клал его в чай как себе, так и своим приближенным. Предложено было и мне подобное угощение, но я от него отказался».
Когда разговор вновь зашел о помощи в продолжении пути, князь опять начал отказываться.
«Чтобы сразу покончить эту вздорную болтовню, я велел своему толмачу с монгольского языка и главному дипломату при всех сношениях с монголами, уряднику Иринчинову, передать князю, что уже не в первый раз путешествую в этих местах, знаю хорошо, что в Тибет из Цайдама постоянно ходят монголы и что, опираясь на свой пекинский паспорт, я не только прошу, но даже требую от бэйсе, конечно не даром, снабдить нас проводником и всем необходимым на дальнейший путь».
Эта решительная тактика снова сработала — посоветовавшись, бэйсе и его приближенные объявили, что дадут проводника, но только до стойбища соседнего цайдамского князя Дзун-засака, того самого, у которого русские были в 1872 и 1873 годах при своем первом путешествии в Тибет.
Переход привел караван от Баян-Гола к хырме[112] Дзун-засак, той самой, которая дважды была Пржевальским посещена при первом путешествии в Центральной Азии в 1871–1873 годах: «Более шести лет протекло уже с тех пор, как я был в этих местах, но теперь для меня так живо воскресло все прошлое, словно после него минуло только несколько дней. Помнилось даже место, на котором тогда расположен был наш маленький бивуак; помнилось ущелье, по которому вчетвером мы направились через хребет Бурхан-Будда в Тибет без гроша денег, полуголодные, оборванные — словом, нищие материально, но зато богатые силою нравственною…»
