«„Звери предчувствуют тяжелую зиму и уходят отсюда“, — говорил наш проводник. „Худо нам будет, погибнем мы“, — твердил он, вместо того чтобы посоветовать что-либо в данном случае. Впрочем, он по-прежнему постоянно давал один совет — возвратиться в Цайдам, но об этом я не хотел и слышать. „Что будет, то будет, а мы пойдем далее“, — говорил я спутникам, и, к величайшей их чести, все, как один человек, рвались вперед. С такими товарищами можно было сделать многое!»
Еще двое суток прошли в ожидании, но морозы не прекращались и снег не таял. Тем временем верблюды и лошади стали, видимо, худеть от бескормицы. Нужно было двигаться вперед, хоть и наугад, иначе был риск потерять вьючных животных. Пржевальский выбрал путь по-прежнему на юго-запад, к горам Кукушили[114], которые длинным белым валом виднелись на горизонте впереди.
Дни стояли ясные, и снег блестел нестерпимо. От этого блеска сразу заболели глаза не только у людей, но даже у верблюдов и баранов. Один из этих баранов вскоре совершенно ослеп, так что его пришлось зарезать без нужды в мясе. Воспаленные глаза верблюдов необходимо было каждый день промывать крепким настоем чая и спринцевать свинцовой примочкой. Те же лекарства служили и для людей. Синие очки, которые были взяты в дорогу, мало помогали, так как отраженный снегом свет попадал в глаза с боков. Казаки вместо очков завязали свои глаза синими тряпками, а монгол — прядью волос из черного хвоста дикого яка. Этот способ, употребляемый монголами и тангутами, оказался лучшим, хотя, как отмечает Пржевальский, «необходима привычка к подобной волосяной повязке».
Небольшими переходами в три дня экспедиция добралась до гор Куку-шили. На равнине Памчитай-Улан-Мурэн, по которой проходил маршрут, везде лежал снег глубиной в четверть или треть фута; в горах, даже небольших, этот снег был вдвое глубже. По ночам морозы переваливали за −20 °C, хотя днем, когда стихал ветер, солнце грело довольно сильно. Самым трудным было не столько переносить холод, сколько необходимость добывать корм для верблюдов и лошадей из-под снега; невыносимый блеск этого снега, все сильнее портивший глаза; наконец, отсутствие хорошего, сухого аргала. Часа по два приходилось возиться, чтобы приготовить чай, а для варки мяса к обеду требовалось чуть не полдня времени.
Тем не менее и в этих условиях исследователи не забывали о научных целях. Экспедицией был открыт новый подвид бурого медведя. Пржевальский пишет об этом очень забавно:
«Из всех зверей и птиц драгоценною для нас добычею был новый вид медведя, которого можно назвать „медведь-пищухоед“[115]. Впрочем, для описываемого зверя годится название и „медведь заоблачный“, так как он обитает на плоскогорьях не ниже 14 тысяч футов абсолютной высоты. По величине новооткрытый медведь — с нашего обыкновенного; отличается от него главным образом качеством меха и цветорасположением… Описываемый медведь обитает на всем пройденном нами плоскогорье Северного Тибета и, вероятно, распространяется отсюда далеко по тому же плоскогорью к западу. В Северном Тибете, где местность совершенно безлесна, новооткрытый медведь избирает своим местопребыванием горные хребты, то дикие и труднодоступные, как, например, Бурхан-Будда, Шуга и др., то более мягкие и невысокие, каковы многие горные группы, расположенные на самом плоскогорье. В особенности много медведей за Тан-ла[116], где, как сообщали нам туземцы, летом звери эти иногда ходят по десятку экземпляров вместе, а в зимнюю спячку залегают целыми обществами…
Обыденную пищу описываемого медведя составляют некоторые альпийские травы, вероятно иногда и звери, которых удается захватить врасплох, но всего более пищухи; последних мишка выкапывает из нор. Любопытно, что при подобных копаниях медведя нередко сопровождают кярсы, которые поживляются от трудов неповоротливого зверя, и ранее его успевают хватать выскакивающих из нор пищух.
Подобную картину мы сами видели в горах на верховьях реки Уян-хар-зы. Медведь весьма усердно раскапывал на скате горы пищуховы норы, а четыре кярсы хватали зверьков, выбегавших наружу. Медведь видел это, сердился, даже бросался на вертлявых кярс, но не мог отвязаться от их назойливости; по мере того как зверь переходил на другое место, кярсы следовали за ним».
В горах Кукушили экспедицию ожидали новые испытания. Подойдя к горам, путешественники не могли отыскать место перевала. Сплошной снег завалил все приметы — следы тропинок и прежних бивуаков. Ориентироваться было не на что. Проводник опять повел их, как выяснилось позже, наугад трудным ущельем, по которому верблюды еле взошли на гребень, чтобы увидеть снова лишь кочковатую равнину, а за ней опять сплошные горы. На следующий день прошли едва 14 верст. Верблюды и лошади то увязали в снегу, то оскальзывались на обледенелых каменистых склонах, раня ноги.
Долина вновь замкнулась горами. Монгол же стал уверять, что он «немного» ошибся и что необходимо вернуться ко вчерашнему стойбищу, а оттуда поискать выхода из гор в другом месте.
