В июле 1888 года Пржевальский в последний раз приехал в Слободу. Его сопровождали Роборовский, Козлов, Телешов и Нефедов. Перед самым отъездом из Петербурга стало известно, что давний соратник Пржевальского урядник Иринчинов отказался идти в экспедицию, чувствуя, что если пойдет, то домой не вернется.
— Умно Иринчинов сделал, что не идет в путешествие, — сказал на это Николай Михайлович. — Он умнее в этом случае меня; нравственно я тоже чувствую себя слабым, усталым, хотя физически крепок.
Это замечание он несколько раз повторял в последующие дни Роборовскому и Козлову. Но его молодые спутники, боготворившие Николая Михайловича, отказывались верить, что силы его иссякают и списывали хандру на всякие рядовые причины. Одной из таких причин была, несомненно, болезнь Ольги Макарьевны, к которой Пржевальский всю жизнь был глубоко привязан.
Николай Михайлович трогательно беспокоился о ней еще в марте в письме к своему управляющему: «Пойдем в экспедицию в половине августа. Макарьевне передайте как-нибудь помягче о том, что я еду на два года… Нужно только как-нибудь обставить Макарьевну, чтобы она не скучала. Расходы я для этого сделаю какие угодно. Пусть откуда хочет выпишет себе подругу или возьмет кого-нибудь из родственников — я на все согласен лишь бы моя любимая старуха могла жить спокойно. Затем, на вас я вполне надеюсь; откровенно говоря, я туго привязываюсь к человеку, зато эта привязанность бывает прочная»[158].
К лету Макарьевна уже совсем слегла, у нее нашли воспаление почек. Николай Михайлович был очень огорчен, что придется оставить ее в этом состоянии.
Дата отъезда была назначена на 5 августа. Все вещи были отправлены на станцию накануне, сборы окончены. Утром Николай Михайлович встал рано, но в дорогу не торопился. Собрались соседи проводить отъезжающих. Не сказав никому, Николай Михайлович с террасы вышел в сад, в одиночестве прогулялся до хатки, останавливаясь, чтобы полюбоваться своими растениями, словно желая их запомнить. В глазах его стояли слезы.
Потом он пошел проститься с Макарьевной.
— В последний раз! — вскрикнула Макарьевна, увидев Николая Михайловича, и больше ничего не могла сказать.
Пржевальский вернулся в свой кабинет. Когда следом за ним вошел управляющий, Николай Михайлович обнял его и горько разрыдался. Потом, за завтраком, когда никому кусок не лез в горло, он все просил свою любимую няню благословить его и обещал, когда вернется, навсегда уже зажить спокойной жизнью.
Уже в момент отъезда он вышел из дома и на одной из колонн написал красным карандашом «До свиданья, Слобода. 5 августа 1888 года. Н. Пржевальский». Затем подозвал Роборовского, Козлова, Телешова и Нефедова и велел им написать свои фамилии на этой колонне.
Сели в тележку. И когда озеро Сапшо начало пропадать из глаз, Николай Михайлович произнес: «Ну прощай, мое любимое озеро…»
«День этот был для меня такой тяжелый, каких я, кажется, еще не испытывал в своей жизни, — говорил он впоследствии. — Приходилось прощаться с Макарьевной без надежды когда-либо ее увидеть».
С такой вот грустной ноты началось пятое путешествие Пржевальского.
Им владела какая-то тяжесть. Когда его молодые спутники начали обсуждать, что будут делать, когда вернутся в Слободу, Николай Михайлович даже рассердился:
— Разве об этом можно говорить? Разве вы не знаете, что жизнь каждого из нас не один раз будет висеть на волоске?[159]
Но выбор был уже сделан и теперь следовало идти по избранному пути до конца.
10 августа Пржевальский побывал на аудиенции у Александра III, на которой он преподнес государю свою последнюю книгу. «Прием был такой милостивый, как я и не воображал. Меня встречали и принимали как родного»[160]. Цесаревич просил Пржевальского писать ему и вообще чаще давать знать о себе.
18 августа путешественник выехал из Петербурга. Он хотел скрыть дату своего отъезда, чтобы ему не докучали, но известие напечатали во всех газетах и на вокзале собралась толпа. Когда поезд тронулся, Пржевальский высунулся из окна и, обращаясь к Ф. Д. Плеске, крикнул: «Если меня не станет, то обработку птиц поручаю вам!»
Поезд набирал ход, а Роборовский заметил, что Николай Михайлович опять плачет.
— Что же! Надо успокоиться, — будто оправдываясь, сказал он. — Едем на волю, на свободу, на труды, но труды приятные и полезные. Если поможет Бог вернуться, то снова увидимся со всеми; если же не вернемся, то все-таки умереть за такое славное дело приятнее, чем дома.
21 августа, сразу по приезде в Москву, Пржевальский получил известие о смерти Макарьевны и сильно горевал. Но горевать было некогда — 24 августа путешественники покинули Москву. «В 4 часа почтовый поезд Нижегородской дороги повез меня в пятое путешествие по Центральной Азии. Радость великая! Опять впереди свобода и дело по душе».
