Наконец приближается полдень надо подумать об остановке. „Далеко ли до воды?“ — спрашиваешь у встречного монгола и с досадой услышишь, что нужно пройти еще 5–6 верст.
Добравшись наконец до колодца и выбрав место для палатки, мы начинаем класть и развьючивать верблюдов. Привычные животные уже знают в чем дело и сами поскорее ложатся на землю. Затем ставится палатка и стаскиваются в нее необходимые вещи, которые раскладываются по бокам; в середине же расстилается войлок, служащий нам постелью. Далее собирается аргал и варится кирпичный чай, который летом и зимой был нашим обычным питьем, в особенности там, где вода оказывалась плохого качества. После чая, в ожидании обеда, мы с товарищем укладываем собранные дорогой растения, делаем чучела птиц, или, улучив удобную минуту, я переношу на план сделанную сегодня съемку.
Такая работа в жилых местах обыкновенно прерывается несколько раз по случаю прихода монголов из ближайших юрт; эти гости, как обыкновенно, лезут со всевозможными расспросами или просьбами и в конце концов так надоедают, что мы их прогоняем вон.
Между тем пустой желудок сильно напоминает, что время обеда уже наступило, но, несмотря на это, нужно ждать, пока сварится суп из зайцев или куропаток, убитых дорогой, или из барана, купленного у монголов. Впрочем, последнее кушанье мы имели редко, так как часто вовсе нельзя было купить барана или нужно было платить очень дорого; поэтому охота составляла главный источник нашего продовольствия. Часа через два по приходе на место обед готов, и мы принимаемся за еду с волчьим аппетитом. Сервировка у нас самая простая, вполне гармонирующая с прочей обстановкой: крышка с котла, где варится суп, служит блюдом, деревянные чашки, из которых пьем чай, тарелками, а собственные пальцы заменяют вилки; скатерти и салфеток вовсе не полагается.
Обед оканчивается очень скоро; после него мы снова пьем кирпичный чай; затем идем на экскурсию или на охоту, а наши казаки и монгол-проводник поочередно пасут верблюдов.
Наступает вечер; потухший огонек снова разводится; на нем варятся каша и чай. Лошади и верблюды пригоняются к палатке, и первые привязываются, а последние, сверх того, укладываются возле наших вещей или неподалеку в стороне. Ночь спускается на землю; дневной жар спал и заменился вечерней прохладой. Отрадно вдыхаешь в себе освеженный воздух и, утомленный трудами дня, засыпаешь спокойным, богатырским сном».
Южная часть высокого нагорья Гоби, к западу от среднего течения Хуанхэ, представляла собой дикую и бесплодную пустыню, населенную монголами-олютами и известную под именем Алашань[50] или Заордос. Местность эта открылась путешественникам голыми сыпучими песками, которые тянулись к западу до реки Эцзинэ, на юге простирались до высоких гор провинции Ганьсу, а на севере сливались с бесплодными глинистыми равнинами средней части Гобийской пустыни. Алашаньская пустыня на сотни верст представляла собой одни голые сыпучие пески. В них нигде не было ни капли воды, ни птиц, ни зверей. Растительность тоже была крайне бедна — в основном корявые кусты саксаула и редкие пучки трав. Однако летняя жара закончились, так что путники без особенного утомления делали свои переходы.
14 сентября экспедиция пришла в город Диньюаньин[51] и в первый раз за все время экспедиции встретила радушный прием местного князя (амбаня), по приказанию которого навстречу выехали трое чиновников и проводили путешественников в заранее приготовленную фанзу. Узнав из тщательных расспросов, что это не миссионеры, к которым, как выяснилось, князь относился весьма отрицательно, он встретил их весьма приветливо.
Город также ранее подвергся нападению дунганов, которые, однако, не смогли взять окруженную глинобитными стенами крепость. Внутри крепости жил амбань, имени которого путешественники не узнали, так как это считалось среди монголов грехом. Он состоял в родстве с императорским домом через женитьбу на одной из принцесс, уже к тому моменту умершей. Пржевальский описывает его как человека лет сорока, взяточника и тирана, полностью окитаившегося и сильно преданного курению опиума. У амбаня было трое взрослых сыновей, с которыми русские вскоре подружились. При дворе амбаня оказался лама Балдын-Сорджи, который бывал в Пекине и Кяхте, а потому знал русских. Присутствие этого человека послужило на пользу экспедиции.
«Сорджи находился также в числе трех лиц, высланных князем вперед узнать, кто мы такие. Он потом объяснил алашаньскому амбаню, что мы действительно русские, а не какие-либо другие иностранцы. Впрочем, монголы всех европейцев крестят общим именем русских, так что обыкновенно говорят: русские-французы, русские-англичане, разумея под этими именами французов и англичан; притом номады везде думают, что эти народы находятся в вассальной зависимости от цаган-хана, то есть белого царя…»
Через пару дней путешественники встретились с сыновьями амбаня, которые засыпали их вопросами, обменялись с ними подарками, а еще через несколько дней удостоились встречи с самим амбанем.
