«Самое свидание происходило в восемь часов вечера в приемной фанзе амбаня. Эта фанза очень хорошо убрана; в ней даже стоит большое европейское зеркало, купленное за 150 лан в Пекине. На столах в подсвечниках горели стеариновые свечи, и было приготовлено для нас угощение из орехов, пряников, русских леденцов со стихами на обертках, яблок, груш и прочего.
Когда мы вошли и поклонились князю, то он пригласил нас сесть на приготовленные места, казак же стал у дверей. Кроме амбаня, в фанзе находился китаец, богатый пекинский купец, как я узнал впоследствии. В дверях фанзы и далее в прихожей стояли адъютанты князя и его сыновья, которые должны были присутствовать при нашем приеме. После обычных расспросов о здоровье и благополучии пути амбань сказал, что, с тех пор как существует Ала-шань, в нем не был еще ни один русский, что он сам видит этих иностранцев в первый раз и очень рад нашему посещению.
Затем он начал расспрашивать про Россию: какая у нас религия, как обрабатывают землю, как делают стеариновые свечи, как ездят по железным дорогам и, наконец, каким образом снимают фотографические портреты? „Правда ли, — спросил князь, — что для этого в машину кладут жидкость человеческих глаз?“ Для такой цели, продолжал он, миссионеры в Тянь-дзине выкалывали глаза детям, которых брали к себе на воспитание; за это народ возмутился и умертвил всех этих миссионеров. Получив от меня отрицательный ответ, князь начал просить привезти ему машину для снимания портретов, и я едва мог отделаться от подобного поручения, уверив, что дорогой стекла машины непременно разобьются».
Амбань разрешил путешественникам съездить на охоту в соседние горы, чем Пржевальский, конечно же, не мог пренебречь. Здесь ему довелось поохотиться на горных баранов куку-яманов, во множестве водившихся в горах Алашаня.
«Во время пребывания в Алашаньских горах мы с товарищем по целым дням охотились за описываемыми животными. Не зная местности, я брал с собой в проводники охотника-монгола, до тонкости изучившего горы и характер куку-яманов. Ранней зарей выходили мы из палатки и поднимались на гребень хребта, лишь только солнце показывалось из-за горизонта. В ясное и тихое утро панорама, расстилавшаяся отсюда перед нами по обе стороны гор, была очаровательная. На востоке узкой лентой блестела Хуанхэ, и, словно алмазы, сверкали многочисленные озера, рассыпанные возле города Нинся. К западу широкой полосой уходили из глаз сыпучие пески пустыни, на желтом фоне которых, подобно островам, пестрели зеленеющие оазисы глинистой почвы. Вокруг нас царила полная тишина, изредка нарушаемая голосом оленя, зовущего свою самку. Иногда целые полдня проводили мы, высматривая баранов, и все-таки не находили их».
После двухнедельного пребывания в Алашаньских горах путники вернулись в Диньюаньин и Пржевальский принял решение возвратиться в Пекин, чтобы запастись там деньгами и всем необходимым для нового путешествия. Как ни тяжело было отказаться от намерения идти на озеро Кукунор, до которого оставалось менее месяца пути, поступить иначе было невозможно. Несмотря на жесткую экономию, у Пржевальского по приходе в Ала-шань осталось менее 100 рублей. Впрочем, здесь удалось продать с выгодой привезенные из Пекина на продажу мелочи. Так, обычные иголки были проданы с прибылью 510 %, перочинные ножи — 410 %, бусы — 900 % и т. д., что Пржевальский скрупулезно подсчитал в своих заметках.
Утром 15 октября экспедиция покинула Диньюаньин и направилась обратно в Калган. Путь предстоял далекий и трудный, так как до Калгана по Монголии было около 1200 верст, которые нужно было пройти без остановок, и впереди была суровая монгольская зима.
«Наконец, к довершению зол, мой спутник Михаил Александрович Пыльцов вскоре по выходе из Дынь-юань-ина заболел тифозной горячкой так сильно, что мы принуждены были простоять девять дней возле ключа Хара-моритэ в северных пределах Ала-шаня. Положение моего товарища становилось тем опаснее, что он вовсе был лишен медицинской помощи, и хотя мы имели с собой некоторые лекарства, но мог ли я удачно распоряжаться ими, не зная медицины. К счастью, молодая натура переломила, и Михаил Александрович, все еще слабый, мог кое-как сидеть на лошади, хотя ему приходилось иногда так круто, что он падал в обморок. Тем не менее мы должны были идти день в день, от восхода до заката солнца.
В конце ноября мы оставили долину Желтой реки и поднялись через Шохоин-да-бан на более высокую окраину Монгольского нагорья, где опять наступили сильные холода. Морозы на восходе солнца доходили до −32,7 °C; к ним присоединялись часто сильные ветры и иногда метели. Все это происходило почти на тех же самых местах, где летом нас донимали жары до +37 °C…
