Финансовое положение экспедиции было более чем бедственным, потому что деньги, выделенные на 1872 год, не были полностью получены в Пекине. Оять потребовалось содействие генерала Влангали, чтобы хоть как-то снарялить экспедицию. Личный состав опять переформировался. Двух ленивых казаков, из-за которых в том числе Пржевальский не решился следовать к берегам Кукунора, он отправил домой, а взамен взял двух новых спутников из отряда, занимавшего в то время город Ургу. На этот раз выбор был чрезвычайно удачен, и вновь прибывшие казаки оказались усердными и преданными людьми. Один из них был русский, 19-летний юноша, по имени Панфил Чебаев, а другой — бурят, звался Дондок Иринчинов. Пржевальский и Пыльцов вскоре сблизились с ними самой тесной дружбой, а это, как всега отмечал Николай Михайлович, было важным залогом для успеха дела.
«В страшной дали от родины, среди людей, чуждых нам во всем, мы жили родными братьями, вместе делили труды и опасности, горе и радости. И до гроба сохраню я благодарное воспоминание о своих спутниках, которые безграничной отвагой и преданностью делу обусловили как нельзя более весь успех экспедиции»[52], — написал Пржевальский о своих верных спутниках. И продолжил о других, не менее верных: «Кроме Фауста, была куплена еще одна большая и очень злая собака по кличке Карза, оказавшаяся очень полезной… но с Фаустом они оставались заклятыми врагами».
И вот всё, наконец, было подготовлено для второго этапа экспедиции. Утром 5 марта 1972 года путешественники выступили из Калгана и направились тем же самым путем, по которому в прошедшем году шли на Желтую реку и возвращались из Алашаня. Уже к вечеру первого дня пути они опять попали в суровый климат Монголии, где весна еще не начиналась, хотя в Калгане с конца февраля было довольно тепло, прилетели водяные птицы и появились насекомые.
Месяц с небольшим путники продвигались из Калгана до хребта Муни-Ула (современное название — Мэчин-Ула) и, придя туда 10 апреля, решили остаться на некоторое время, чтобы наблюдать пролет мелких пташек и собрать весеннюю флору. Здесь уже пробудилась от зимнего сна растительная жизнь. Деревья и кусты дикого персика были залиты розовыми цветами. По горным ущельям на солнечных местах зеленела свежая травка и выглядывали цветки прострела, анемона, астрагала и гусиного лука. Однако, против ожиданий, птиц появлялось мало. Поэтому уже 22 апреля экспедиция оставила горы Муни-Ула и отправилась в Алашань по долине левого берега Хуанхэ, то есть тем же путем, которым она шла зимой в Калган.
Граница Алашаня ознаменовалась появлением сыпучих песков, и весенний пейзаж пустыни не слишком отличался от того, который путешественники наблюдали осенью. В середине мая экспедиция вступила в пределы Алашаня и вскоре встретила двух чиновников, высланных амбанем им навстречу из Диньюаньина. Истинная же цель этой встречи заключалась в том, что князь и его сыновья желали поскорее получить подарки, о которых они узнали через Балдын-Сорджи, встретившегося Пржевальскому в апреле возле Муни-Ула и возвращавшегося из Пекина.
26 мая путешественники вернулись в Диньюаньин и поместились в заранее приготовленной фанзе. «В тот же день вечером мы виделись со своими приятелями гыгеном и Сия. Мой мундир генерального штаба, который я теперь нарочно захватил из Пекина, произвел на молодых князей большое впечатление, и они рассматривали его до малейших подробностей. Теперь еще более подтвердилось мнение, что я, вероятно, очень важный чиновник, доверенное лицо самого государя».
В Диньюаньине путешественники застали недавно пришедший из Пекина караван из 27 тангутов[53] и монголов, которые вскоре отправлялись в кумирню Чейбсен, лежащую в провинции Ганьсу, в 60 верстах к северо-северо-востоку от Синина[54] и в пяти днях пути от озера Кукунор. На предложение следовать вместе тангуты согласились с радостью, надеясь найти в иноземцах с ружьями хороших защитников в случае нападения мятежников-дунган. Переход до Чейбсена с тангутским караваном был большой удачей, так как Пржевальскому вряд ли удалось бы найти хорошего проводника. Оставалось только получить согласие алашаньского амбаня на следование с тангутами.
Но тут начались различные уловки со стороны князя, чтобы отклонить экспедицию от следования на Кукунор. Вероятнее всего, амбань получил на этот счет из Пекина должные наставления, а может быть, и нагоняй за радушный прием русских в прошедшем году. Так или иначе, местные ламы нагадали экспедиции неблагоприятный исход, а сам князь и его сыновья неожиданно охладели к бывшим приятелям и перестали их приглашать и сами приходить в гости. Однако Пржевальский проявил настойчивость, и после нескольких дней уговоров, торга и завуалированных угроз амбань сдался и неохотно дал согласие на выход экспедиции с тангутским караваном.
