Утром назначенного дня путешественники уже навьючили верблюдов, когда прибежал один из тангутов и начал говорить, что неподалеку орудуют дунгане и идти опасно. Пржевальский заподозрил, что его обманывают. Несколько дней прошло в напряженном и тревожном ожидании. Пржевальский подозревал, что это время было нужно амбаню, чтобы снестись с китайскими властями и спросить их, как следует поступить. Так это было или нет, проверить не удалось, но утром 5 июня пришло известие что слухи оказались ложными и путешественники могут тронуться в путь.
«Караван, с которым экспедиция отправлялась в путь, снаряжен был в Пекине одним из важнейших монгольских кутухт Джанджы-гыгеном, которому принадлежало много церквей как в Пекине, так и в Монголии, в том числе знаменитый монастырь У-тай, недалеко от города Куку-хото[55]. Этот ламаистский святой родился в Ганьсу, в кумирне Чейбсен, куда и направлялся караван из 37 человек, в том числе 10 были лам-воинов, выступавших в качестве охранников. Поклажу и людей везли 72 верблюда и 40 лошадей и мулов. Все участники каравана были вооружены фитильными ружьями, частью пиками и саблями. Ламы-воины имели гладкоствольные европейские ружья, купленные китайским правительством у англичан и присланные в Ала-шань из Пекина. Однако ружья эти, как выяснилось впоследствии были плохого качества, в том числе и по причине неправильного обращения».
Самой замечательной личностью Пржевальский называет тангута по имени Рандземба, ехавшего с караваном из Пекина в Тибет. Этот человек лет сорока, откровенный и добродушный, безмерно разговорчивый, любил во всё вмешиваться и всем помогать. Путешественники за словоохотливость прозвали его «многоглаголивый Аввакум», и прозвище это намертво к нему прилипло. Из-за всепоглощающей страсти к охоте и стрельбе в цель этот человек был непригоден к каким-либо занятиям и больше мешал, чем помогал, но создавал множество суматохи и забавных ситуаций.
На следующий день после присоединения экспедиции к каравану тангуты выступили в путь. В дороге русские шли в хвосте каравана, чтобы не задерживать остальных спутников при случайных остановках. Вчетвером путникам было трудно управляться с верблюдами и поклажей, но попутчиков найти не удалось, а люди из каравана с трудом согласились помогать даже за весьма солидную плату.
Караван вставал около полуночи, чтобы избежать жары и шел верст 30–40, пока не останавливался в поисках воды. Караванщики отлично знали дорогу и места, где можно было запастись водой, но она была очень плохой: «В колодцах, изредка попадавшихся по пути, вода была большей частью очень дурна, да притом в эти колодцы дунгане иногда бросали убитых монголов. У меня до сих пор мутит на сердце, когда я вспомню, как однажды, напившись чаю из подобного колодца, мы стали поить верблюдов и, вычерпав воду, увидели на дне гнилой труп человека».
На привалах отдохнуть как следует было невозможно. Раскаленная почва пустыни дышала жаром, как из печи, а тут нужно было ежедневно готовить пищу, расседлывать и заседлывать верблюдов, у которых, в противном случае, во время жары сбивается спина. Один водопой животных занимал больше часа времени. Кроме того, в первые дни палатку путешественников на привалах наполняли любопытные попутчики, весьма назойливо рассматривающие вещи, оружие и задававшие бесконечные вопросы. Собирание растений, производство метеорологических наблюдений и писание дневника возбуждали также немало любопытства и даже подозрения. При таком внимании нельзя было производить некоторых наблюдений — магнитных, астрономических, измерений температуры почвы и воды в колодцах. Иногда Пржевальскому приходилось нарочно отставать от каравана, чтобы сделать записи в своем дневнике.
«Собирание растений дорогой представляло также немало затруднений. Не успевали мы, бывало, сорвать какую-нибудь травку, как уже нас окружала целая толпа спутников с неизменными вопросами… Если же случалось убивать птичку, то без преувеличения все наличные люди каравана подъезжали, каждый с одними и теми же вопросами: какая это птица? хорошо ли ее мясо? как я убил? и т. д. Волей-неволей на всю подобную назойливость нужно было смотреть сквозь пальцы, но такое притворство становилось по временам чересчур тяжело».
Миновав пески Тынгери, караван направился вдоль их южной окраины по глинистой бесплодной равнине, покрытой исключительно двумя видами солончаковых растений, и вскоре путники увидели впереди величественную цепь гор Ганьсу.
Пустыня кончилась резко. На расстоянии всего двух верст от голых песков, которые потянулись далеко к западу, расстилались обработанные поля, пестрели цветами луга и густо рассыпались китайские фанзы.
«Культура и пустыня, жизнь и смерть граничили здесь так близко между собой, что удивленный путник едва верил собственным глазам.
Столь резкая физическая граница, кладущая, с одной стороны, предел кочевой жизни номада, а с другой — не пропускающая за себя культуру оседлого племени, обозначается той самой Великой стеной, с которой мы познакомились возле Калгана и Гу-бей-коу.
