Он не помнил, как покинул Сектор № 4, не понимал, что входя сюда преступником, над которым висела угроза страшной смерти, уходит почти полноправным санкционированным псайкером. Произошло настоящее чудо, но мальчик, слишком много переживший за последние два часа, пребывал в таком глубоком шоке, что состояние его было близко к апатии. Он ничего не осознавал, и не хотел осознавать.
Валерика мягко вела его за плечо, чуть склонившись. Нежно усадила возле себя, когда они садились в её личный бронетранспортёр. Будучи от природы человеком прагматичным, верховная смотрительница предпочитала крепкую броню, нежели пустую помпезность. «Всё позади», тихо сказала она Руксусу, когда «Носорог» двинулся с места. Мальчик на неё даже не посмотрел.
Первые несколько минут они ехали молча. Телохранители старшей смотрительницы, рослые люди в странных панцирных доспехах и шлемах с закрытыми металлическими шлемами, сидели рядом, и, казалось, даже не дышали. Грозные лазерные винтовки покоились у них на коленях.
Валерика осторожно коснулась его разума, словно нежной рукой разогнав листья на глади неспокойной воды. Мальчик выпал из прострации, и всё недавно произошедшее рухнуло на него сплошным потоком. Однако он не испугался, не заплакал вновь, а попытался хоть как-то осознать эти события. Бледные губы верховной смотрительницы тронула слабая улыбка, когда она увидела, как мысли спасенного ею мальчика проясняются, как из них уходит буря и наступает штиль.
— Госпожа…
— Зови меня просто «смотрительницей», или, если рядом нет официальных лиц, просто «Валерикой», дитя.
Руксус нахмурился, кивнул в сторону телохранителей.
— А они официальные лица?
Женщина вновь улыбнулась, ещё шире.
— Нет.
— Хорошо. Скажите, Валерика, а отец…отец действительно просто отказался от меня? От своего сына? — Мальчик нахмурился ещё сильнее.
Улыбка исчезла с лица верховной смотрительницы.
— Это так, дитя моё. Крепись.
— Но ещё этим утром, когда я делился с ним своим сном, он вместе с мамой клялся мне в любви, обещал защищать и никогда не бросать…
— Таков этот мир. Страх твоего отца перед законом оказался сильнее любви. Я понимаю твои чувства, но в равной степени понимаю и его порыв. Он понял, что потерял тебя, но хотел уберечь остальных членов своей семьи, твоих маму и брата. Не сказать, что у него это получилось, Тоббе ничуть не трогают чужие слёзы, однако твоих родных в ближайшее время не накажут, это я могу сказать со всей уверенностью. Они в безопасности до официального суда.
Руксус помрачнел.
— Да пропади они все пропадом. Они все отказались от меня. А я думал, мы семья…
Он сжался в кресле, поджав под себя ноги. Жгучая злость от такого гнусного предательства от тех, кого он ещё два часа назад считал самыми близкими и важными для себя людьми, смешалась с внезапно нахлынувшим холодом одиночества. Он чувствовал себя ненужной игрушкой, выброшенной на улицу.
— Не суди мать и младшего брата так строго, Руксус. Не думаю, что у них был выбор. Ни у кого из вас его не было.
— Откуда это вы всё знаете? Вы вошли, когда от меня уже отказались и приговорили к смерти.
В ответ Валерика лишь нежно потрепала его по голове облачёнными в темную кожу перчатками. Тут он вспомнил тот поток рухнувших на него чувств, когда верховная смотрительница вошла в комнату для допросов. Сейчас эти ощущения стали даже острее. Словно нож в него впилось внезапное осознание того, что перед ним сидит не просто человек с таким же даром, как у него, но и псайкер, чья сила несопоставима с его собственной. Валерика была многократно сильнее него, и едва коснувшись её внутреннего «я», Руксус невольно отшатнулся.
— «
«У вас есть дети?», подумал Руксус, в этот раз даже ждавший телепатии, и верховная смотрительница лёгким, даже естественным усилием воли прочла его мысли.
— «
«Но почему?».